Танец зарниц

      От бесцельного созерцания идущего за окном снега его отвлек скрип дверных петель и последовавшие за ними шелест женских юбок и стук каблуков.       — Вы все-таки решили казнить его? — вместо приветствия спросила вошедшая девица, и он не без труда узнал в ней царскую дочку — только она, пользуясь врожденным правом, позволяла себе иной раз ворваться без стука в его кабинет и оспаривать его решения. К счастью, делала она это не слишком часто, чтобы начать раздражать или вынуждать принять против этого какие-то меры.       Влад обернулся к ней, вскользь без особого интереса оглядывая ее новый наряд и подмечая, как недовольно были сжаты ее губы.       — Смеете оспаривать мое решение? — спросил он, и его слова — холодные, твердые, почти безжизненные — были самым исчерпывающим ответом, который только можно было дать.       Оспаривать его решение она смела и очень даже желала, но, памятуя о событиях последних дней, с видимым трудом подавила рвущиеся наружу гневные речи и спросила:       — Вы же понимаете, Владислав Владимирович, что, казнив сказочного придворного лекаря, вы ставите под угрозу тот хрупкий мир, что годами выстраивал мой покойный батюшка?       — Хочешь мира — готовься к войне, — напомнил известную пословицу Влад, и Елизавета, очевидно теряя остатки терпения, притопнула ногой и воскликнула:       — Да вы же умный человек, неужели не понимаете, что, если маги объявят нам войну, у нас против них не будет никаких шансов. Один волшебник без подкрепления может в считанные секунды разобраться с десятками пушек, а для сотни колдунов даже целая армия будет так, разминкой.       — Елизавета Петровна, урезоньте свой пыл, — устало потребовал Владислав, сильнее сжимая в пальцах расшитый золотом детский камзол. На мгновение задержав взгляд на вещице в руках, он глухо усмехнулся: — Мир… его соблюдал разве кто-то, кроме как на словах? Сколько за эти годы русалки потопили рыбаков? Скольких охотников разорвали оборотни? Скольких крестьян погубили полудницы? Задайтесь этим вопросом и вам станет ясно, что войну нам объявили очень давно.       — Они неразумная нежить, — попыталась воззвать его к разуму Елизавета, отчаянно цепляясь за последние аргументы, — они не отдают отчета своим поступкам, в отличие от людей.       Влад был уверен: она хотела сказать «в отличие от вас», но, вовремя вспомнив с кем говорит, сдержалась. Даже дочь Великого не могла в открытую грубить действующему императору.       — У власти среди колдунов тоже сидят люди, которые по договору обещали защищать наш мир от всякой нечисти, — поведал Влад, покачивая головой, и, шумно выдохнув, признался, чуть дрожа голосом из-за накатывающего гнева: — Я собираюсь послать сказочному главе ультиматум: если в течение месяца его народ не уйдет по другую сторону портала, я казню и лекаря, и всех волшебников, что останутся на моей земле.       Он знал: Елизавета единственная, кого можно посвятить в его планы. Она эмоциональная, несдержанная, гневливая… но разумная. И дело было вовсе не в его дружеско-отеческом отношении к ней, нет. Она в полной мере была дочерью своего отца Петра Великого, и выражалось это не столько в стати и манерах, сколько в очень гибком уме и политической хватке. Владу нравилось вести с ней дипломатические беседы, тем более что она не только умело слушала и безропотно соглашалась с ним, как это часто делали министры и члены императорской канцелярии, а могла спорить и предлагать вещи, о которых впору было всерьез задуматься. Даром что девушка двадцати лет — закалки ее характера хватило бы и на него, и на покойных Екатерину Алексеевну с Петром II. И даже ее нежелание возможной войны было не девичим капризом, а вполне разумными словами — один в один как те сомнения, что раз за разом посещали мысли Влада.       Он и вовсе иногда думал, что если в это нестабильное время, когда власть в стране заговорами и обманом менялась даже чаще, чем французская мода, его тоже решат свергнуть, то пусть это будет Елизавета: передать страну в ее холеные, но сильные руки — вариант лучший из всех возможных.       — Осуждаете меня? — догадливо спросил он, заметив ее замешательство, и Елизавета качнула головой — да так резко, что упругий рыжий локон перепрыгнул с плеча на спину — и, сложив руки перед собой, заверила:       — Если вы уверены в том, что делаете, я даже вас поддержу. Но, мне кажется, вы в этом совсем не уверены.       Это до раздражения справедливое замечание Влад пожелал оставить без ответа. Да и некогда было отвечать, потому что дверь (на сей раз со стуком и предварительным оглашением) вновь распахнулась, пропуская лейб-медика Блюментроста.       Влад дернулся к нему, однако, увидев поникший взгляд доктора, со страхом замер.       — Иван Лаврентьевич, только не говорите… — взмолился он, и Блюментрост, опустил взгляд, покачал головой и произнес с искренним сочувствием:       — Ее Величество в бреду вторые сутки, у Его Высочества судороги начались… Мне очень жаль, Владислав Владимирович, крепитесь.       — Мне нужно их увидеть, — заявил в ту же секунду Влад, бросившись к дверям, но его перехватили под руки Блюментрост и Елизавета.       — Нельзя вам к ним, батюшка, — зачастил Блюментрост, цепляясь в руки Влада, точно в утопающего, — оспа очень заразна и очень опасна, нельзя вами рисковать.       — Я не могу стоять здесь и ничего не делать, в то время пока у меня умирают жены и сын! — рявкнул на него Влад, но тут же замер, услышав до ужасы верные Елизаветины слова:       — Не гневите судьбу, Владислав Владимирович, у нас один император от оспы уже умер. Нам сейчас только очередной смены государя не хватает.       И он — император и самодержец Российской империи Владислав Владимирович, — коря себя за вынужденное малодушие, послушно сдался под разумным натиском врача и царевны.       Лишь только приказал Блюментросту с Елизаветой покинуть кабинет, и, едва за ними закрылась дверь, медленно осел на пол и прижал к груди сыновий камзол, который не выпускал из рук последние несколько дней. Пустой взгляд наткнулся на секретер и лежавший на нем палаш детского размера, изготовленный одним из лучших европейский оружейников специально по заказу русского императора, но так и не попавший в руки юного владельца.       — Папенька, подари мне меч, как у гвардейцев, я хочу фехтовать совсем как они и ты. Ты же научишь меня биться на мечах?       Звонкий голос пятилетнего сына застыл в пустой тихой комнате бесконечным эхом, проникая, казалось, в каждую клеточку тела. Влад не заметил, как слезы сами потекли у него по щекам, а пальцы начали в беспамятстве перебирать ткань детского камзола, точно четки. Сил на молитву уже не было, веры в нее — тоже.       Он вернулся в Санкт-Петербург из долгой поездки по стране неделю назад, вот только на крыльце дворца вместе счастливых супруги и ребенка его встретили обеспокоенные придворные. Наперебой они рассказывали о том, как накануне было выяснено, что камеристка императрицы заразилась оспой и что последние пару дней государыня и цесаревич, покрытые сыпью, изнемогают в жаре и болях.       Влада к ним, опасаясь самого страшного, не подпускали и первые дни даже уверяли, будто бы состояние заболевших улучшается и есть шансы на выздоровление. Он сомневался, но хотел верить в лучшее и, даже когда лейб-медик объявил о распространении оспин по коже и полости рта, вместо отчаяния решил поступить своими принципами и обратиться к главе Сказочного мира с просьбой срочно прислать самого лучшего сказочного врача — того, кто может вылечить любую болезнь.       Сказочный царь просьбу выполнил и прислал придворного лекаря в тот же день, вот только врач, осмотрев императрицу с сыном, заявил:       — Увы, даже самая сильная магия бессильна перед ликом смерти.       И Влад, глядя на суховатое лицо старика-медика — совсем будничное, циничное, без капли сочувствия, — не выдержал и приказал гвардейцем арестовать колдуна и бросить его дожидаться казни в Петропавловке. Совсем как в древней Греции казнили принесших дурную весть гонцов, да только он казнил не гонца, а утраченную надежду, умирающее в другом конце дворца счастье и остатки хрупкого, но такого важного для всех людей мира.       …Влад проснулся посреди ночи в Василисиной квартире и, даже не глядя на календарь, мог с уверенностью сказать: шестое января. Ведь именно в этот день почти триста лет назад лейб-медик королевского дворца Иван Лаврентьевич Блюментрост объявил ему о смерти сына. Супруга, так и не выйдя из беспамятства, умерла спустя пару дней, а Влад, отчаявшись, стал готовить армию для войны со сказочными, в которой всегда первым рвался в бой, не жалея ни себя, ни своих соперников.       Каждый год в этот день ему снился один и тот же кошмар, в котором он раз за разом переживал один из самых страшных дней в своей жизни. И всегда, точно пытаясь свести его с ума, в висках отчаянно бился до дрожи знакомый детский голос. Подари мне меч, папенька.       Он провел ладонью по лицу, напрасно пытаясь смахнуть остатки кошмара, бегло взглянул на настенные часы — полвторого ночи — и решил покинуть гостевую спальню и сходить на кухню.       На удивление, умостившись за столом в компании хаотично разбросанных бумажек и записей, в полутьме, освещенная лишь одной магической сферой, сидела Василиса. Влад при виде нее неодобрительно покачал головой: зрение же себе такими темпами испортит.       — Не спится? — без особого энтузиазма, скорее машинально, спросила Василиса и тут же поморщилась, когда Влад щелкнул выключателем и кухню резанул яркий белый свет.       Он отвечать не стал, потому что горло по-прежнему было стянуто спазмом от пережитых воспоминаний, и, желая хоть чем-то отвлечься и заодно занять руки, стал заваривать кофе.       Василиса, наблюдая за его движениями, удивленно заметила:       — Ты же не любишь кофе.       Он бегло оглянулся на нее, и она, взглянув в его затуманенное воспоминаниями о горьком прошлом лицо, понимающе вздохнула и выложила на стол пачку сигарет.       — Будешь? — спросила она, и Влад, удивленный ее проницательностью, с благодарным молчанием кивнул.       С новогодней ночи они почти не общались. Василиса то и дело удалялась с утра пораньше на различные приемы, встречи и собрания, откуда сильно уставшая возвращалась поздним вечером; а Влад оставался в квартире в одиночестве, стесненный отслеживающими чарами кулона, дверным замком и рунами на окнах, и только и делал, что читал найденные в квартире книги (он ничуть не удивлялся их научному, философскому или политическому содержанию) или изучал предоставленную телевизором кинопрограмму.       — И вровень со старым табаком не идет, — с легким возмущением заметил он спустя минут десять, затягиваясь сигаретой. На столе перед ними стояло две кружки кофе: одна, почти нетронутая, его, и вторая, уже почти выпитая, которую он приготовил для Василисы.       Она, не отрываясь от изучения записей, пожала плечами, справедливо замечая:       — Сейчас ничего со старым вровень не идет, привыкай.       Влад хмыкнул, стряхивая пепел в предоставленную пепельницу, и оглядел наконец разбросанные по столу бумажки, при подробном рассмотрении оказавшимися досье по всем заболевшим за семестр детям и всевозможными размышлениями о причине их недуга. Василиса расписала все, что только было можно: подробную биографию, включающую в себя информацию от имени и магических данных до образования родителей и школьной успеваемости; даты обнаружения недуга, фазы луны и положение звезд в то время; она даже набросала ручкой портреты каждого из ребят, оказавшиеся очень и очень похожие на реальных прототипов.       — Нашла что-нибудь? — спросил он, беря в руки «досье» последнего заболевшего десятиклассника Саши.       — Мне кажется, только больше запуталась, — Василиса устало помассировала виски. — Ничего общего, ни в чем, никак. Я уже думала, может это часть какого-то долгоиграющего ритуала, но так нет ведь — все известные ритуалы в обычные дни не проводят, это либо определенные лунные фазы, либо солнцестояние, либо дни рождения — да что угодно, но должна быть четкая последовательность. А здесь никакой цикличности кроме того, что они все одинаково заболели!       — Прям уж-таки никакой, — нахмурился Влад, откладывая сигарету и беря в руки карточки всех троих ребят. Долго вглядывался в них, изучая и серьезно обдумывая, пока наконец вслух не спросил: — Ты действительно не замечаешь ничего странного?       — Здесь все кругом странное, начиная с их исчезновения и заканчивая нахождением тебя в моей квартире!       Влад впервые за ночь позволил себя насмешливо искривить губы:       — Эх ты, Василиса Премудрая, — заметив ее недоумение, он разложил досье ребят в последовательности их исчезновения и пояснил, поочередно указывая на каждого: — Посмотри на даты. Ларина — Рождество Пресвятой Богородицы. Сёмочкин — День Иконы Казанской Божьей Матери. Васильченко — День Николая Чудотворца. Все трое захворали в великие православные праздники, это очень очевидное совпадение, странно что ты сама этого не заметила.       — У нас не принято отмечать эти даты, — ошеломленно прошептала Василиса, неверяще бегая взглядом от одной даты к другой, и Влад, не сдержавшись, развел руками:       — Интересный вы всё-таки народ, сказочные. Вы венчаетесь в церквях, молитесь языческим идолам и при всем при этом ведете себя как последние безбожники, которые не знают ни одного религиозного праздника!       — Мы, по большей части, агностики, — все еще пытаясь осознать услышанное пояснила Василиса и вдруг воскликнула: — Так тогда это все действительно обретает смысл! Некоторые старые ритуалы действительно проводят с упором на церковь. Мне нужно порыться в архивах, чтобы получше в этом разобраться… — она вдруг замолчала, о чем-то задумавшись, а затем настороженно спросила: — Какой следующий большой праздник? Рождество?       — Да, но если не брать в расчет каникулы, на которых никого нет в колледже, то, получается, Крещение. Но ты же не думаешь…       Он не договорил, а Василиса, взмахом руки собирая со стола записи, справедливо заметила:       — Лучше лишний раз перестраховаться, чем вновь подвергнуть опасности студентов. Нужно будет усилить охрану в колледже, возможно опять придется нанимать дополнительную стражу.       Влад, целиком и полностью разделяющий ее решение, подпер голову рукой, с каким-то особенным наслаждением наблюдая за тем, как Василиса допивала остатки кофе. Опустив совсем пустую чашку на стол, она взяла новую сигарету, подожгла ее с помощью магии и, уже почти донеся ее до рта, вдруг сказала:       — Спасибо за помощь.       Влад в ответ приподнял уголок губ, произнося:       — Было бы за что.       Она, выдыхая едкий дым, с тихим вздохом поджала губы.