Злое солнце — опасное солнце

───── ⋆✩⋆ ─────

      С чего начинается «нормальный» день у «обычных» людей? Стоит отметить, что они — верховные жрецы уникального утреннего ритуала, чья сложность соперничает разве что с инструкцией по сборке шведского шкафа.       Первый подвиг — героическое выдёргивание себя из волшебного мира снов, где они, конечно же, летали по ясному небу и правили королевствами. Их веки, склеенные особым послесонным клеем, с трудом открываются, чтобы попрощаться с уютным теплом постели — величайшей трагедией с момента падения Рима. И вот, проникающий сквозь шторы луч солнца (который они почему-то называют «мягким», хотя он бьёт в глаза, как луч прожектора на допросе) ласково бьёт по сетчатке, заставляя каждую клеточку их сущности наполняться живительной энергией.       Или оно просто принимают себя за растение, фотосинтезирующее от солнца.       Осознав, что мир не рухнул за ночь и пора приводить в порядок своё бренное тело, они ковыляют в ванную. Там их ждёт процесс высокого искусства: они «мотыляют, словно парящие бабочки» в облаках пара. Утренний танго с собственным отражением в зеркале — это священнодействие по изгнанию «мохнатого монстра» из причёски и попытке узнать в этом немного помятом лице того человека, что засыпал с мыслью покорить мир. Главное — не заглянуть под кровать, а то можно обнаружить не детские иллюзии, а пылевых кроликов размером с морскую свинку.       Очистившись и обновившись, они переходят в святая святых — кухню. Обязательно с окном! И прежде чем достать заветную банку с кофе, они совершают ритуальное подношение дню: подходят к этому окну, чтобы увидеть, как солнце «медленно освещает улицы». Обычно это вид на соседнюю бетонную стену или припаркованную машину, но романтика, понимаете ли! Глубокий вдох свежего утреннего воздуха, щедро сдобренного ароматами из соседней кафешки, — и можно начинать.       Приготовление завтрака — это не еда, это перформанс. Клубника, йогурт и хлопья встречаются в тарелке, создавая «пастельное симфоническое произведение», которое будет безжалостно съедено за три минуты. А кульминация — варка знаменитого волшебного зелья, густой жидкости, которая превращает «ещё-не-человека» в функциональную единицу общества. Первый глоток свежемолотого кофе (заваренного, конечно, с любовью, а не наспех вскипячённого в чайнике) — это священный акт. Шелест бодрости, проникающий в вершины разума, на самом деле больше похож на громкий тычок в спинной мозг со словами «ПРОСЫПАЙСЯ И ДЕЙСТВУЙ!».       И вот, заряженные этой гремучей смесью пафоса, кофеина и веры в особенный день, они, эти «обычные» люди, смело отправляются на прогулку по дорогам своей жизни. Навстречу трафику, опозданиям, митингам и внезапным дедлайнам. Но зато с чистыми зубами и причёсанной головой! Это главное.       Если вчера утро «обычного человека» было похоже на сладкую рекламную открытку, то сегодняшний рассвет для бедного Феликса был чем-то вроде сюрреалистичного чёрно-комедийного скетча, поставленного злым режиссёром-неудачником. Его день начался не с пробуждения, а с официального объявления войны, которое он никак не мог предвидеть даже в своих самых кошмарных снах, где он обычно проваливает экзамен голым.       Началось всё классически: вместо нежного луча солнца его сознание пронзил звук, от которого скукожилась бы душа даже у самого отчаянного декана. Пронзительный крик, внезапно раздавшийся из тишины, не был похож на пение птиц. Он напоминал скорее предсмертный вопль гигантской, наступившей на деталь от конструктора, цикады, и разнёсся по коридорам общежития, пробуждая не только людей, но, вероятно, и давно умерших тараканов в щелях. Феликс, испугавшись до самых кончиков волос (которые встали дыбом в идеальной солдатской дисциплине), совершил стремительный взлёт с кровати. Его прыжок в высоту мог бы претендовать на олимпийский рекорд, если бы фаза полёта не закончилась так пошло — грациозным подворачиванием ноги и последующим приземлением на твёрдый пол с глухим стуком, достойным падения мешка с картошкой. — Блять! — выдохнул он, не стесняясь в выражениях, потирая новообретённую шишку на локте, которая запульсировала с наглой радостью. — Кому с утра не живётся?!       Стало ясно, что удача Феликса сегодня не просто взяла отгул — она уволилась, удалила все контакты и срочно укатила в тёплые края. Его ноги, словно два сварливых компаньона в дешёвом роуд-муви, отказывались синхронизироваться и вели себя как отдельные, обиженные на мир, существа. Углы мебели, обычно нейтральные статисты, внезапно проявили коварную агрессию и начали настоящую охоту, выскакивая на его пути с упорством голодных полтергейстов, заключивших сделку с тумбочкой.       Даже священный утренний ритуал омовения провалился. Горячий поток воды, который должен был смыть грехи прошлой ночи, лишь подчеркнул его мрачную ауру, смывая тонкий слой цивилизации и обнажая первобытное раздражение. Чистка зубов превратилась в яростный экзорцизм, где щётка боролась не с налётом, а с самим духом понедельника. А его отражение в запотевшем зеркале смотрело на него взглядом человека, который только что бежал из сумасшедшего дома, причём не в качестве посетителя. Сегодня явно не пахло «пастельными симфониями» и «волшебными зельями». Пахло оно крепким разочарованием, дешёвой пастой и предчувствием очень долгого дня.       Облачившись после водных процедур в одежду, которая была комфортна телу, но бессильна против душевной бури, Феликс угрюмо поплёлся на кухню. Внутренний монолог его представлял собой непрерывную цепь проклятий, адресованных всему сущему: от изобретателя ранних подъёмов и архитектора этого общежития до конкретного петуха (или человека с голосом петуха), разрушившего его покой.       Путь вниз по лестнице превратился в сложную квестовую локацию. Каждая ступенька, казалось, была спроектирована специальной комиссией из дизайнеров-садистов, шутников-дебилистов и любителей поскользнуться на ровном месте. Они то подстраивались под неверный шаг, то внезапно становились скользкими, будто натёртыми мылом горничными с чувством тупого юмора. То, что он не скатился вниз комом, было заслугой не вестибулярного аппарата, а чистой животной памяти и инстинкта самосохранения, который отчаянно сигналил: «Вот здесь медленней!»       Его лицо, обычно сияющее улыбкой, способной осветить даже самый тёмный угол коридора, сегодня напоминало свинцовую тучу перед ураганом. Ещё чуть-чуть и сверкнет молния убийств, да грянет гром нецензурной брани на головы невинных соседей. Оказавшись внизу, его взору открылась идиллическая, а потому ещё более раздражающая, картина семейного благополучия, в которую он ворвался как вихрь негатива.       На диване, укутавшись в плед, сидел Сынмин, погружённый в чтение книги с таким видом, будто он медитирует на вершине горы, а не в гостиной общежития. За столом, который являлся стратегическим центром этой кухни-столовой, царствовал Минхо. Он со сосредоточенным видом алхимика возился у плиты, и от него исходили настолько благостные и вкусные запахи, что это било по нервам контрастом. А в кресле, свернувшись калачиком, безмятежно посапывал Чонин, чей мирный сон был прямым оскорблением всему пережитому Феликсом за это утро. — Видимо, классическое «доброе утро» сегодня будет звучать как издевательство, — констатировал Сынмин, первым оторвавшись от книги и одарив Феликса взглядом, в котором читались и сочувствие, и лёгкое любопытство к масштабам предстоящей катастрофы.       Феликс в ответ издал лишь неразборчивое хриплое бурчание. Его голосовые связки, видимо, тоже пострадали от падения и теперь отказывались сотрудничать, выдавая звуки, похожие на скрип ржавой двери в заброшенном сарае. — Кто тот смертный с лишней жизнью, который орал так, будто ему медленно и с фантазией наносят увечья тупым столовым ножом? — кое-как вымолвил он. — Неужто Минхо-хён всё-таки реализовал угрозу и прикончил Хёнджина? — Нет, он, «пока что», в полном здравии и даже в хорошем настроении, — раздался спокойный голос Минхо, оценивающе посмотревший на Феликса, который стоял в дверях, как воплощение вселенской несправедливости. — Не с той ноги сегодня встал, котёнок?       Проигнорировав специфичный ответ с невозмутимостью человека, слышащего фоном прогноз погоды, Феликс мрачно плюхнулся на стул рядом со старшим. Он расползся по столу и принял вид бесформенной массы, будто его личный гравитационный центр внезапно переместился куда-то в район желудка.       Тяжкий вздох Феликса прозвучал так, словно он выпустил последние остатки надежды на хороший день. Он сложил руки на столешнице, будто собираясь читать молитву языческому божеству Понедельника, и водрузил на них свою многострадальную голову. Казалось, невидимый груз в виде целой гири неудач давил ему на затылок. Из этой груды одежды и отчаяния донёсся угрюмый, приглушённый стон: — Я даже встать-то не успел… Меня насильно подняли с помощью звукового оружия массового поражения.       Внимательный Минхо, чья роль в этой коммуне явно колебалась между шеф-поваром и штатным целителем, молча подошёл сзади. Его пальцы, ещё пахнувшие оливковым маслом и зеленью, обретали над шеей Феликса неожиданную власть. Он начал разминать зажатые мышцы, которые напоминали не биологическую ткань, а тугие канаты, скрученные от стресса. Под этим мастерским воздействием Феликс начал медленно размягчаться. Напряжение сменялось слабостью, а на его лице появилось выражение блаженного забытья, граничащее с идиотизмом. Он едва сдержал низкое довольное урчание, готовое перерасти в кошачье мурлыканье. Ещё секунда — и он бы начал тереться щекой о столешницу. — Так что там случилось-то эпического? — выдохнул Феликс, когда приятные пытки прекратились, оставив после себя приятную пустоту в мыслях. — Судя по доносящемуся из преисподней крику, виновник торжества — наш «бесстрашный» Джисон-и. — Ты, как детектив Шерлок, поражаешь проницательностью, — невозмутимо продолжил Минхо, возвращаясь к приготовлению омлета. — Ему сегодня на рассвете пришла в голову «гениальная» идея: приготовить завтрак. Вопреки всему, что он и мы знаем о его кулинарных «талантах» — которые обычно приводят к ситуации «либо съешь и получити язву желудка, либо эвакуируйся нахрен отсюда» — он решился на этот подвиг. Итог предсказуем, как сценарий боевика: он едва не устроил жертвоприношение кухонного богам огня. Крик был звуковым сопровождением к маленькому грибовидному облаку, внезапно расцвётшему на его сковороде. К счастью, наш личный пожарный Чан-хён, всегда начеку, не допустил превращения общежития в памятник пиротехническому безумию, — Минхо говорил так, будто перечислял пункты в рутинном отчёте. — Поэтому три отважных мушкетёра отправились в спасательную миссию за готовой едой. Сделать тебе кофе? Ты выглядишь так, будто твоё топливо — чистая злость, и оно на исходе. — Если не сложно… — уголок рта Феликса дёрнулся в попытке изобразить что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Но получилось скорее нервное подёргивание, тик человека, чья психика сегодня уже прошла полный курс экстремальных тренировок. — Мне не сложно, котёнок, — с мягкой, почти по-матерински, улыбнулся Минхо и оставил нежный поцелуй на феликсовой макушке — месте, где, судя по всему, сегодня ночевала сама невезение. После этого он грациозно отплыл в сторону кофемашины, превратившись из массажиста в бариста.       Идиллия длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы кофе начал капать в чашку. Её нарушили звуки, доносившиеся из коридора, похожие не на дружескую беседу, а на диссонансную какофонию, напоминавшую спор на птичьем рынке. — У меня один вопрос к Вселенной и твоим родителям: почему ты родился с врождённым талантом превращать кухню в филиал полигона для испытаний? — раздался резкий, напитанный раздражением голос Хёнджина. — Если твои кулинарные навыки находятся где-то между «поджечь воду» и «взорвать яйцо», то, может, это знак того, что не стоит браться за такие подвиги? Наш бюджет не резиновый, а новая кухня стоит, как минимум, твоей будущей зарплаты!       В зал, подобно процессии разгневанных и закупочных духов, ввалились трое. Чан, Джисон и Хёнджин — у каждого в руках болтались пакеты, набитые, судя по всему, их завтраком и примирением. Но примирения не чувствовалось. Между Хёнджином и Джисоном висело такое плотное облако взаимных претензий, что его, казалось, можно было потрогать и порезаться. Их лица были настолько выразительны, что могли бы заменить титры в немом кино: на одном — осуждающая ярость финансиста, на другом — горячая обида самоназванного гения. — В моих действиях не было злого умысла! Я просто хотел привнести в наш быт каплю прекрасного и сделать всем приятно! Разве стремление к прекрасному — преступление? — патетически воскликнул Джисон, с силой швыряя пакеты на кухонный стол с таким видом, будто складывал оружие после дуэли. Он не обратил внимания на тёмную, неподвижную фигуру Феликса, который, убаюканный массажем, уже начал подрагивающим веком погружаться в дрёму. Грохот пакетов прозвучал для него как внезапный взрыв. Феликс вздрогнул всем телом и вскочил со стула с такой неловкостью, что стул опрокинулся, а сам он пошатнулся, готовый повторить утреннее приземление.       Но падение, слава святым яйцам (и рефлексам), не состоялось. Рука Чана, явно оснащённая собственной системой радарного слежения, мгновенно оказалась рядом, подхватив Феликса за локоть с точностью и скоростью, достойной супергероя из известного комикса. Лидерские рефлексы у этого парня были отточены так, словно он с рождения тренировался ловить падающих сонь и разнимать дерущихся дураков. — Ты выглядишь бледнее, чем призрак в музее восковых фигур, — с неподдельным переживанием произнёс Чан, усаживаясь рядом и одной рукой продолжая придерживать Феликса за талию, будто опасаясь, что тот снова решит примерить на себе роль падающего. Другой рукой он приложил ладонь ко лбу младшего, проверяя температуру со сосредоточенностью врача скорой помощи. — Жара, вроде, нет. — Просто моё утро началось не с щебетания милых птичек, — прошипел Феликс, и на его лице расцвела улыбка такой ледяной сладости, что от неё мог бы замёрзнуть кипяток. Он медленно перевёл взгляд на виновника всего его личного апокалипсиса. — Оно началось с оглушительного вопля живого, но очень старающегося стать трупом, человека. Я прав, Джисон-и?       Упомянутый, чьё внутреннее чутьё, наконец-то, сработало быстрее кухонной пожарной сигнализации, почуял запах жареного, даже подгорающего — и на этот раз это был не его завтрак, а вполне конкретная перспектива. Он начал медленное, крабовое отступление от надвигающегося Феликса, в глазах которого плясали не просто адские черти, а целый кордебалет демонов с табличками «Выхода нет» и «Тоби пизда, милый». — Ликс-и, милый, родной, свет очей моих, — затараторил Джисон, судорожно улыбаясь и делая успокаивающие жесты руками, будто пытаясь так загипнотизировать разъярённого тигра. — Давай без резких движений. Ты же понимаешь, это был несчастный случай! Плановый пожар в мои утренние планы не входил. Просто… динамика процесса немного вышла из-под контроля, и я, как любой нормальный человек в ситуации спонтанного образования грибовидного облака на сковородке, испытал естественный эмоциональный порыв. Это научный факт! Страх → крик. Прости, а? Я… я отдам тебе самую большую и сочную манду! Ту, что с двойной порцией начинки! В знак глубочайшего, просто неподъёмного раскаяния! — Вот в чём дело… — начал Феликс, и его голос стал тихим, проникающим, напоминая скрип острия по стеклу. Он понизил тон до ледяного шёпота, от которого по спине пробежали мурашки даже у безучастного Сынмина. — Ты знаешь, какая тонкая грань отделяет бытие от небытия? Одно неловкое движение, один точный взмах — и всё. Твоя жизнь превратится в мимолётное воспоминание, в осколок, который даже некому будет собрать. Мёртвые не рассказывают анекдотов, Джисон. Они просто уползают по землю, унося с собой все невысказанные извинения. Как же это… досадно.       С этими словами Феликс, приняв вид демонического предсказателя, которому очень нравится его пророчество, начал неспешное, обманчиво ленивое движение в сторону Джисона. Ухмылка на его лице растеклась медленно и неизбежно, как лужа машинного масла. Жуть, да и только. — Тут есть свидетели! — запищал Джисон тонким, полным последней надежды голоском, в котором прозвенела паника настоящего загнанного зверька. Про себя же он лихорадочно возносил молитвы ко всем пантеонам — от древнегреческих до тех, что, возможно, покровительствуют особо неуклюжим поварам. Почему именно сегодня? Почему вселенская ось зла решила провернуться так, что её острый конец пришёлся ровно на его голову и пришёлся на день, когда у Феликса настроение было ниже самого ада? — Свидетели — понятие растяжимое. Их можно подкупить, запугать или просто вежливо попросить, чтобы они всё забыли, верно? — все остальные непричастные тут же закивали болванчиками. Брат за брата, конечно, но не в случае, когда злится сам Ли Феликс. — А вот воскресить жертву внезапного кулинарного террора — задача куда сложнее. Поэтому, мой милый поджигатель, у тебя остаётся один элегантный выход. Беги, сука, беги!       Едва последний слог сорвался с чужих губ, Джисон рванул с места, как ошпаренный кот, демонстрируя такую скорость, о которой сам, вероятно, не подозревал. Феликс же метнулся за ним в погоню, которая больше напоминала выпуск новостей от лица разъярённого лингвиста. Он покрывал беглеца таким градом изысканного английского мата, что воздух чуть ли не загорался от трения сложных многосложных конструкций. К счастью для морального облика группы, почти никто, кроме, возможно, потусторонних сущностей, не понимал точного значения этих слов. Бедный Чан, чьи уши всегда были чисты и невинны, стоял с лицом человека, случайно подслушавшего совещание демонов у спецслужб. Он явно никогда не слышал, чтобы простые ругательства складывались в столь виртуозные, почти поэтические угрозы.       Остальные члены группы не могли сделать ровным счётом ничего, кроме как наблюдать за этим цирком с места первого ряда. Они следили за виражами и пируэтами с выражением лиц, балансирующим между ужасом и восхищением. Только практичный Сынмин, достав воображаемый блокнот, уже мысленно прикидывал, какой цвет гроба будет лучше гармонировать с идиотской улыбкой Джисона — матовый чёрный или, может, ядовито-салатовый, в тон его кулинарному таланту.       Когда стол наконец был заставлен купленными яствами, а рядом, у ног всех, как трофей, лежал полуживой, запыхавшийся и напоминающий выжатый лимон Джисон, все присутствующие уселись за стол. Молчаливое перемирие было заключено. И в тишине, нарушаемой только звоном приборов и довольным сопением, они начали жадно поглощать еду, наслаждаясь каждым кусочком с особым, животным удовольствием. Вкус мирно купленной, а не героически добытой в бою с огнём, еды казался сегодня особо божественным.

───── ⋆✩⋆ ─────

      Группа находилась в просторном, пронизанном светом софитов танцевальном зале, где воздух был густ от пота, асфальтового запаха резинового покрытия и несгибаемой концентрации. Мощные динамики выплёскивали ритмичные удары и агрессивные басы заглавного трека «Thunderous», заставляя вибрировать не только пол, но и грудные клетки. Стены, сплошь завешанные зеркалами, в бешеном темпе ловили и множили каждое резкое движение, каждый отточенный бросок тела, создавая гипнотический, почти стробоскопический эффект безостановочного действия. В такие моменты мир сужался до размера зала, а все мысли выжигались одним-единственным стремлением — выточить танец до идеального, пульсирующего в унисон с музыкой механизма.       Однако в этом отлаженном механизме сегодня явно заскрипела одна шестерёнка. Феликс, обычно один из самых выразительных и техничных танцоров, чьи движения отличались почти звериной грацией и чёткостью, сегодня будто подменили. Его тело, обычно такое послушное, отказывалось слушаться. Он то спотыкался на простейшем притопе, словно его ноги внезапно забыли, с какой они стороны; то его рука, должна бывшая взметнуться резко вверх, описывала вялую, неуверенную дугу; то он, выполняя синхронный переход, с лёгким, но досадным стуком налетал на плечо Сынмина или загораживал собой Чанбина.       Каждая его ошибка была похожа на камень, брошенный в гладкую поверхность воды, что расходилась некрасивыми кругами по всей группе. Хореограф снова и снова останавливал музыку, его голос, вначале терпеливый, с каждым разом звучал всё суше и напряжённее: «С начала, с третьего куплета. И, пожалуйста, все — внимание к партнёрам». Общее раздражение, пока ещё сдерживаемое, начинало ощутимо витать в воздухе, густея, как и без того тяжёлая атмосфера в зале. — Ликс, с тобой всё в порядке? — приглушённо, но с ноткой искренней озабоченности спросил Чан во время короткого перерыва, подойдя ближе. Он вытер ладонью стекающий с виска пот. — Ты сегодня какой-то… отстранённый.       Феликс, чувствуя, как всё его существо пылает огнём от не столько физического, сколько нервного напряжения, отполз к зеркальной стене и прислонился к ней спиной. Холод стекла, резкий контраст с раскалённой кожей, был маленьким, но желанным спасением. Чан, не дожидаясь ответа, протянул ему нераспечатанную бутылку ледяной воды. Конденсат стекал по пластику мокрыми дорожками. Феликс кивнул, беззвучно поблагодарив, с силой открутил крышку и залпом выпил почти половину, чувствуя, как холодная влага обжигающе стекает по горлу, но почти не приносит облегчения. — Не знаю, — выдохнул он наконец, опуская бутылку и закрывая глаза. Капли воды смешались с потом на его подбородке. — День… день не задался с самого проклятого утра. Ты же видел. Кажется, сегодня один из тех дней, когда мир решил меня испытать на прочность. Всё валится из рук, тело не слушается… Наверное, у каждого бывает такой день полного тотального дисбаланса. Просто сегодня выпал мой черёд. — Если хочешь, я могу поговорить с менеджером, — тихо, чтобы не привлекать внимания других, сказал Чан, присаживаясь рядом на корточки. Его взгляд был тёплым и мягким, но в глубине зрачков читалась усталость от многократных повторов. — Объясню ситуацию. Думаю, он отпустит тебя сегодня пораньше, чтобы ты пришёл в себя. Этот танец ты уже оттанцовывал во сне, я уверен. Одна пропущенная тренировка — не катастрофа. Иногда лучше дать себе передышку, чем ломаться.       Феликс почувствовал, как внутри у него что-то ёмко и болезненно сжалось. Готовый, острый, как щепка, ответ уже вертелся на языке — что-то вроде «Не надо мне твоей жалости» или «Я сам справлюсь». Он почти огрызнулся, инстинктивно отталкивая эту заботу, как отталкивают слишком навязчивое одеяло в жаркую ночь. Но, с силой сглотнув ком раздражения, он лишь покачал головой. Его ответ прозвучал низко, сдавленно, но твёрдо: — Нет.       Он поднялся с пола, мышцы ног дрожали от усталости и смутной злости на самого себя. Не глядя ни на кого, Феликс направился к массивной звукоизолирующей двери, ведущей в коридор. Его шаги были чуть тяжелее обычного, а плечи жутко напряжены. — Я в уборную, — бросил он короткую, обрубленную фразу перед уходом.       Выйдя в прохладный, слабо освещённый коридор, он не почувствовал облегчения. Раздражение гудело в нём глухим, навязчивым фоном, сужая восприятие. Он шёл, уткнув взгляд в линолеум пола, не замечая ни теней, движущихся по стенам, ни далёких звуков из других студий. Он был настолько погружён в свой внутренний шторм, что совершенно не обратил внимания на мужчину, который вошёл в их танцевальный зал.

───── ⋆✩⋆ ─────

      Прошедшие десять минут в стерильной, пахнущей хлоркой и дезинфектантом тишине уборной стали для Феликса чем-то вроде шаткого убежища. Здесь, в кабинке, он мог слышать только собственное неровное дыхание и гул вентиляции. Он сидел, уткнувшись локтями в колени, пытаясь вытеснить из головы навязчивый ритм «Thunderous» и собственные неуклюжие движения. Несколько глубоких, дрожащих вдохов, несколько попыток сжать и разжать кулаки — напряжение немного отпустило, отступило, но не исчезло полностью. Оно затаилось где-то в основании шеи, тугим узлом.       Решив привести себя в порядок, он подошёл к раковине, плеснул в лицо несколько пригоршней ледяной воды. Капли стекали по вискам, смешиваясь с потом, но ощущение внутренней разбалансировки не смывалось. С мокрыми прядями, падающими на лоб, он с неохотой направился обратно к танцевальному залу.       Но, подойдя к массивной двери, он замер. Вместо привычного грохота музыки, ритмичного топота и взрывов смеха или выкриков, доносящихся из-за двери даже сквозь звукоизоляцию, царила непривычная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь сдержанными, приглушёнными голосами. Не было слышно ни команды хореографа, ни привычного гула самой команды. Звучали низкие, серьёзные интонации, речь была быстрой и отрывистой, словно шло обсуждение чего-то крайне важного и неотложного. В воздухе, казалось, висела плотная пелена тревоги, просочившаяся даже сквозь дверное полотно. Лёгкое, неприятное покалывание пробежало по спине Феликса. Что могло случиться за эти десять минут?       Ступив внутрь зала, он ощутил перемену атмосферы как физический удар. Воздух был густым и неподвижным, насыщенным страхом. Всё замерло. Участники группы и немногочисленный персонал скученно стояли у дальней стены, их лица были бледными, глаза — широко раскрытыми, полными испуга и полного непонимания. На некоторых застыли маски онемения, другие нервно перебирали пальцами. Даже зеркала, обычно отражающие движение, теперь копировали эту жутковатую статичную картину, удваивая ощущение нереальности происходящего. Тревога, осязаемая и холодная, пронизывала каждый уголок зала, сжимая горло. — Что прои… — начал было Феликс, его голос, сорвавшийся с губ, прозвучал неестественно громко в этой тишине.       Но он не успел договорить.       Внезапно, сбоку, к нему стремительно придвинулась тень. Чужие, цепкие и сильные пальцы с нечеловеческой силой впились ему в бок, прямо выше талии, пробивая тонкий слой ткани футболки. Острая, жгучая боль от вдавившихся ногтей смешалась с тупым давлением. Одновременно он ощутил у самого горла прикосновение чего-то холодного, твёрдого и неумолимо острого — тонкую полоску металла, прижатую к его коже. Секундный ледяной ужас, мгновенный и всепоглощающий, пронзил его. Инстинкт сработал быстрее мысли: его собственная рука взметнулась вверх и железной хваткой вцепилась в запястье незнакомца, сжимая его с такой силой, будто пыталась раздробить кости. Он пытался оттянуть смертоносное лезвие, выиграть хотя бы сантиметр, хотя бы секунду. Ему, знаете ли, жить ещё очень хотелось. — Ни шагу! Или я перережу ему глотку здесь и сейчас! — прозвучал позади него голос. Он был низким, хриплым от сдавленной ярости и злобы, и каждое слово, как капля яда, падало в мёртвую тишину зала, наполняя пространство чистой, неразбавленной угрозой. Феликс стоял, застыв, чувствуя холодок стали на шее и отвратительное горячее дыхание за своим ухом. Лицо агрессора он увидеть не мог — только отражение собственного непонимания на лице в зеркале напротив и смутную тень за своей спиной.       Где-то слева послышался резкий, сдавленный звук, похожий на испуганный писк, будто у кого-то внезапно вырвали воздух из лёгких. Феликс, почти не двигая головой из-за лезвия у горла, скосил глаза в ту сторону. Его взгляд встретился с Хёнджином и Чонином, которые, как бы ища защиты, стояли плотно за спинами Чана и Минхо. Их лица были искажены целой гаммой невысказанных эмоций: глаза, неестественно широко распахнутые, отражали чистый, животный испуг, неестественно побледневшая кожа, а губы были плотно сжаты, словно сдерживая дрожь или крик. Это был немой ужас, написанный жирными мазками.       Немного поодаль стояла остальная часть группы, но они казались разобщёнными, каждый в своей ловушке шока. Джисон, обычно такой громкий и экспрессивный, стоял, обхватив себя руками, и слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать, дрожали на его длинных ресницах, отражая свет софитов как крошечные кристаллы отчаяния. Чанбин, напротив, был напряжён как струна; его лицо, обычно открытое и дружелюбное, было искажено яростью, которая пронизывала каждый мускул, смешиваясь с немым вопросом и всепоглощающей тревогой. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Сынмин же, казалось, сохранял внешнее спокойствие, стоически взирая на происходящее, но при ближайшем рассмотрении его глаза выдавали внутреннюю бурю — глубоко нахмуренный взгляд, в котором бушевали тревога, анализ и холодная ярость, сдерживаемая лишь силой воли. Это была слишком мощная, слишком редкая стена эмоций, которую Феликс не видел на их лицах уже очень давно. Давно они не были такими… беззащитными.       И от этого зрелища в его собственной груди, поверх леденящего страха, вспыхнула новая, яростная волна — жгучая, беспомощная злость. Злость на того, кто заставил их, его друзей, его семью, испытывать этот немой ужас. — Не трогай его, Ынгу, — голос Чана прозвучал на удивление ровно, словно выточенным из льда, но в самой его глубине слышалось напряжение. — Он тебе ничего не сделал. Давай просто поговорим. Без… без всего этого, — он сделал осторожный шаг вперёд, протягивая руку ладонью вверх в жесте, призванном успокоить.       Но движение прервалось резко ведь лезвие у горла Феликса дрогнуло, острая кромка чуть глубже врезалась в кожу. Резкая, точечная боль заставила Феликса непроизвольно зашипеть сквозь зубы, а на шее выступила тонкая алая черта. Чан замер на месте, как вкопанный, его лицо на мгновение исказилось от собственной беспомощности. — Поговорим? — прозвучало горько, срываясь на хрип, за спиной Феликса. — О чём говорить?! Почему ты не захотел «поговорить» тогда, на прослушивании?! Если бы не он, если бы не этот выскочка с другого конца света, моё место было бы здесь! Я бы стоял с вами! А не он!       Он тряхнул Феликса, ещё сильнее впиваясь пальцами в его бок. Тупая боль обещала будущие синяки, но сейчас её затмевала жгучая обида от этих слов. — Отбор был открытым и честным, Ынгу, — Чан говорил медленно, взвешивая каждое слово, его глаза не отрывались от лезвия у шеи Феликса. — Решение принимали не я один. Тебе нужно было больше времени на подготовку, вот и всё. Никто не закрывал перед тобой двери навсегда. Отпусти его, пожалуйста. Положи нож, и мы всё обсудим. Спокойно.       Но слова лидера, призванные остудить пыл, подействовали как масло, выплеснутое в огонь. Они не успокоили — они вскрыли старую, гноящуюся рану. — А если я не хочу спокойно?! — завопил Ынгу, и его голос сорвался в пронзительную, истеричную фальцет, наполненный такой ядовитой неприязнью, что казалось, воздух в зале загустел. — Я имею право! Право ненавидеть вас всех! И его — больше всех! Он занял МОЁ место! Я должен быть здесь! Я был бы лучше! Гораздо лучше! Лучше бы его здесь вообще не было!       В наступившей оглушающей тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием Ынгу за его спиной, раздался голос Феликса. Он прозвучал на удивление ровно, даже с оттенком усталого раздражения, как у человека, которого оторвали от важного, но скучного дела: — Ты закончил свой монолог? Или в твоём сценарии есть ещё парочка пафосных фраз? Хотя, судя по твоим действиям, сценарист у тебя явно не блещет интеллектом. Или его вообще нет.       Повисла гробовая пауза. Все присутствующие — члены группы, персонал, даже сам зачинщик хаоса — уставились на Феликса с абсолютно идентичными выражениями лиц, на которых читался один немой, искренний вопрос: «Что это, блять, сейчас было?» Это был взгляд людей, наблюдающих, как голубь внезапно начинает читать лекцию по квантовой физике. — Чего? — выдавил из себя Ынгу, озвучив всеобщее недоумение. Его хватка на мгновение ослабла от чистой растерянности. — Ты… ты вообще понимаешь, в какой ситуации находишься? У тебя что, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения? Или страх сбежал вместе с твоим здравым смыслом?       Феликс, к которому были повёрнуты лица большинства, демонстративно закатил глаза. Увидевшие это Чан, Минхо и другие стоящие напротив застыли с ещё более ошеломлёнными лицами. Это было зрелище сюрреалистичное и в иной ситуации — комичное: человек с ножом у гортани вёл себя так, будто его отвлекли от просмотра сериала глупым вопросом. — Мы что, на съёмочной площадке какого-то дешёвого боевика, где злодеи обязаны визжать пафосные угрозы? Ничего не понял, социально неадаптированный питекантроп? — продолжил Феликс, и его тональность начала набирать низкие, металлические обертоны. — Слушай сюда, Ынга, или как тебя там. Объясняю на пальцах, раз уж твой мозг, видимо, сегодня в отгуле. У меня сегодня был на редкость херовый день. Мой личный счётчик злости уже давно перешагнул за красную черту и сейчас бьётся о потолок, угрожая пробить его и улететь в стратосферу. И вот теперь у тебя есть два варианта. Вариант первый: ты убираешь это железяку от моей шеи и получаешь всего один, но очень доходчивый удар. Вариант второй: ты продолжаешь эту клоунаду, и тогда я собственноручно, со всей накопленной за день лютостью, переломал тебе так много костей, что врачи в больнице, куда тебя отвезут, будут месяц гадать, как вообще собрать тебя обратно. Выбирай мудро.       Его последние слова прозвучали негромко, но с такой леденящей, абсолютной уверенностью, что по всему залу пробежала волна непроизвольного содрогания.Вздрогнул даже Ынгу, и в этот миг его хватка на рукояти ножа действительно ослабла — на долю секунды, поддавшись чисто животному, первобытному импульсу перед неожиданной и необъяснимой угрозой.       Этой доли секунды Феликсу сполна хватило.       Его тело, натренированное годами для резких, точных движений, сработало на автопилоте. Он резко и мощно сместил корпус в сторону, выкручиваясь из захвата с силой, которая ошеломила Ынгу. Тот инстинктивно потянулся вслед, потеряв равновесие. И в этот момент Феликс, уже оказавшись полубоком к нему, совершил стремительное вращение на носке. Всё его тело, как мощная пружина, раскрутилось и выбросило ногу в сокрушительном боковом ударе. Это был приём из давно отточенной хореографии «Boxer», перенесённая в реальность с удвоенной силой, исполненный с яростью загнанного и раздражённого зверя.       Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Ынгу даже не успел вскрикнуть. Воздух с силой вырвался из его лёгких со звуком, похожим на лопнувший шарик. Его тело, согнувшись пополам, отлетело назад и грузно рухнуло на упругий пол зала. Но Феликс не остановился. Шаг вперёд — и его нога, обутая в кроссовку, с размаху, со всей силы, воткнулась в грудь лежащего. Раздался глухой, влажный стук, а за ним — отчётливый хруст, похожий на ломающиеся сухие ветки. Дышать Ынгу уже не мог — у него просто не осталось на это воздуха. Его глаза закатились, тело обмякло, сознание поглотила мгновенная, беспросветная тьма.       В наступившей тишине этот звук треснувшей кости прозвучал невероятно громко. Но в первые секунды шока никто, абсолютно никто, не обратил на него осознанного внимания. — Ой, кажется, я слишком мало времени дал на раздумье, — равнодушно произнёс Феликс, разглядывая безвольное тело у своих ног с таким выражением, будто оценивал некачественно выполненное танцевальное движение. Он невозмутимо пожал плечами, и в этом жесте не было ни тени сожаления или раскаивания. Его глаза, ещё минуту назад полные праведного гнева, теперь стали пустыми и усталыми. — Ну, бывает. Ничего, в следующий раз будет умнее. Хотя… вряд ли. Сам виноват — нужно было сверять календарь злодейства с моим графиком плохого настроения.       Он оторвал взгляд от Ынгу и поднял голову. Встретившись с десятком пар глаз, застывших в немом шоке, он нахмурился, в его следующем вопросе прозвучало лёгкое раздражение от необходимости объяснять очевидное: — Так что, может, кто-нибудь озаботится тем, чтобы связать этого горе-нападавшего? Или мне, как обычно, придёться делать всё самому, включая вынос мусора?       Реакция была незамедлительной.       Вместо того чтобы броситься к лежащему Ынгу, на самого Феликса с трёх сторон налетела живая, тёплая и немного нескоординированная волна. Три фигуры — Хёнджин, Хан и Чонин — почти одновременно врезались в него, обхватив руками так крепко, что у Феликса перехватило дыхание. От неожиданности и силы этого порыва он не смог устоять на ногах и с глухим «Уфф!» довольно болезненно плюхнулся на тот же упругий пол, но теперь уже в центре живого, трепещущего круга из тел. Они были в шоке, но шок этот вылился не в ступор, а в этот бурный, хаотичный всплеск облегчения и заботы. Их лица, прижатые к его плечам и спине, были влажными от слёз, которые они теперь не сдерживали. Глаза, которые он мельком успел увидеть, горели целой бурей эмоций: диким, неверующим восхищением, сменяющимся дрожащей тревогой, и огромной, всепоглощающей радостью, что он цел.       Их голоса, перебивая друг друга, пронзили воздух, создавая нестройный, но бесконечно искренний хор: — Ты цел? Ты в порядке? — хрипло спросил Хёнджин. — Где-нибудь болит? Шея? Он глубоко порезал тебя? Где-нибудь ещё навредил? — тревожно тараторил Хан, его пальцы уже шарили по плечу Феликса, ища раны. — Сильно испугался? — допытывался Чонин, его объятия были самыми цепкими. — Боже, как страшно было… — этот шёпот, похожий на выдох, принадлежал кому-то ещё из сгрудившейся вокруг кучи-малы. — Эй-эй, дети, — раздался над этой челокоподобной куче спокойный, но твёрдый голос Чана. Он не стал растаскивать их силой, а просто присел на корточки рядом. — Потише. Вы сейчас не ножом, а своими объятиями его прикончите. Дайте человеку воздуху. У него и так день был не сахар.       Члены группы, опомнившись, образовали вокруг Феликса живое, плотное кольцо. Это был немой, но красноречивый жест защиты. Их мир, пошатнувшийся на несколько ужасных минут, снова обрёл свой центр.       Феликс, уже начавший терять контакт с реальностью от банального недостатка кислорода в лёгких, судорожно глотнул воздух. Он сел и сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов и выдохов, пытаясь вернуть своему бешено колотившемуся сердцу хоть какой-то ритм, отличный от барабанной дроби паники. Грудь вздымалась тяжело, но постепенно дыхание выравнивалось. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль и остатки адреналинового тумана, и его голос, когда он наконец заговорил, звучал слегка охрипшим, но на удивление собранным: — Со мной-то… вроде всё в порядке. А вот с тем парнем, — он кивком указал в сторону неподвижного тела, — дела обстоят куда плачевнее. И речь не о физическом состоянии. Хотя и с ним тоже. Просто, знаете, иногда создаётся впечатление, что у некоторых людей голова — это не орган для мышления, а чисто декоративный элемент, этакая изящная надстройка над местом, откуда обычно исходит глубокая… э-э-э… философия. Они мастерски избегают процесса думанья, зато виртуозно овладели искусством самоуверенного пикирования в бездну собственной глупости. Ему бы не сюда, а в зоопарк. Уверен, там его примут за потерявшегося родственника — по интеллектуальному блеску в глазах.       От этих язвительных, отточенных как лезвие слов кто-то из круга (кажется, Чанбин) не выдержал и фыркнул, подавив смешок. А затем, словно прорвав плотину напряжению, несколько других не сдержали уже громкий, нервный, но от этого не менее искренний смех. Он прокатился волной, наполнив тяжелый воздух зала неожиданной, живительной музыкой облегчения. — Вау, — Сынмин, стоявший чуть поодаль, смотрел на Феликса с новым, оценивающим интересом, и на его губах играла лёгкая, почти весёлая усмешка. — А ты, оказывается, мастерски владеешь искусством уничижения без единого матерного слова. Это талант. — Спасибо, — с достоинством ответил Феликс. В его глазах, ещё недавно затуманенных яростью, теперь стояла кристальная, спокойная ясность, которую трудно было разглядеть утром. Он почувствовал лёгкое, навязчивое жжение на шее и непроизвольно поднял руку, кончиками пальцев коснувшись кожи. Под подушечками ощущалась влажная липкость и неглубокий, но отчётливый разрез. — О, похоже, у меня из шеи идёт кровь — выдал он с той же невозмутимой, почти клинической констатацией, с какой мог бы заметить: «Кажется, дождь начинается». — Надо же. Совсем забыл об этом мелком нюансе.       И в этот самый момент пространство вокруг Феликса взорвалось хаотичным, многослойным движением, как если бы кто-то одновременно нажал на все кнопки паники в тесной комнате. Возникла сюрреалистичная картина, где каждый действовал на пределе своих нервов.       Джисон и Хёнджин: шок. Джисон, чьи глаза и так были красными от слёз, увидел алое пятно, расползающееся по воротнику Феликса, и его лицо мгновенно лишилось последних красок. Он схватился за грудь, сделав резкий, свистящий вдох, и отшатнулся, будто его оттолкнула невидимая сила. Хёнджин, стоявший рядом, просто замер, уставившись на тонкую, кровавую линию на шее товарища. Его обычно выразительное лицо стало маской из чистого, немого ужаса, словно он увидел не порез, а зияющую рану. Они оба выглядели так, будто их внезапно и без предупреждения перенесли из их реальности в кадр самого мрачного слэшера.       Чанбин и Чан: ярость. Пока одних парализовало, других, наоборот, зарядило адреналином до предела. Чанбин, чьё лицо всё ещё было искажено немой яростью, рванулся к бесчувственному телу Ынгу, с резкой и полной разрушительной энергии. Чан, обычно сдерживающий и рассудительный, на этот раз его не останавливал — в его глазах горел тот же безжалостный, опасный огонь. Двое из стафф, опомнившись, бросились наперерез, отчаянно пытаясь обхватить их за плечи, оттянуть назад. Возникла короткая, напряжённая толкотня: сдавленные крики «Остановитесь!», «Не надо!», хриплое дыхание, скрежет подошв по полу — всё это создавало жутковатую симфонию неконтролируемых эмоций и попыток навести порядок.       Сынмин и Чонин: действие. Сынмин, чья секундная весёлость испарилась без следа, преобразился мгновенно. Его лицо стало жёстким, сосредоточенным. Он подошёл к небольшому столику у зеркала. Его взгляд метнулся по поверхности, выискивая что-нибудь подходящее — салфетки, чистое полотенце. Чонин, как хвостик, тут же рванул за ним, но его цель была иной — он метнулся к кулеру с водой, схватывая пустую бутылку, чтобы наполнить её.       А в эпицентре этого шторма, как скала, стоял Минхо. Он не суетился, не отвлекался на хаос вокруг. Опустившись на колени перед Феликсом, он аккуратно, но уверенно отклонил его голову, чтобы лучше видеть рану. Он внимательно осмотрел порез, оценивая его глубину и длину, его взгляд был пристальным и внимательным. После тщательного, хоть и быстрого, изучения он негромко, но чётко, перекрывая фоновый шум, вынес вердикт: — Глубоко не пошёл, но рассечение длинное, края неровные. Шрама не должно остаться, — он посмотрел прямо в глаза Феликсу, и в его взгляде читался не только вопрос, но и укор, смешанный с огромным облегчением. — О чём ты, чёрт возьми, думал, когда проворачивал тот трюк? Он же мог вскрыть тебе сонную артерию, если бы дёрнул рукой.       Феликс, который всё это время наблюдал за суетой вокруг себя с отстранённым, почти скучающим видом, лишь слегка повёл плечом. Боль от пореза была тупой, фоновой, несравнимой с тем, что творилось у него внутри и снаружи. — Это сейчас не имеет значения, — слишком спокойно сказал Феликс. — Порез не фатальный. Значит, буду жить. Всё остальное — детали.       Спустя несколько минут, казавшихся вечностью, тяжёлая дверь студии распахнулась, впустив внутрь волну чужеродной, официальной энергии. Первыми вошли полицейские — их форма, жёсткие позы и отрывистые команды резко контрастировали с творческим хаосом, царившим здесь минуту назад. Они оцепили место, где лежал Ынгу, и двое офицеров, надев перчатки, аккуратно, но без особой нежности, подняли его бесчувственное тело на носилки. Ынгу лишь стонал, находясь в туманном полусознании, его глаза беспомощно блуждали по потолку. Его увезли, и с его исчезновением из зала словно вынесли источник отравленного воздуха.       Параллельно с ними действовали медики в синих комбинезонах. Их профессиональные и оценивающие взгляды скользили по залу, выискивая признаки травм. Их внимание быстро привлёк Феликс, сидящий в окружении товарищей с окровавленным воротником.       Дальше события разворачивались как чётко отлаженный, хоть и нервный, механизм:       — Медики аккуратно перевязали шею Феликса стерильным бинтом, предварительно промыв рану марганцовкой для дезинфекции. Врачи сделали всё возможное, чтобы обезвредить инфекцию и предотвратить возможные осложнения. После обработки раны, они дали Феликсу несколько важных инструкций по уходу за его травмированной шеей. Когда они уверились, что все необходимые меры приняты, то удалились, оставив чувство выполненного долга в своих сердцах.       — Параллельно с этим, Чан проводил серьёзные переговоры с менеджером, требуя, чтобы Феликсу и всей группе предоставили не менее трёх дней отдыха. Менеджер изначально начал возражать, но когда он посмотрел в глаза Минхо и Сынмина, увидел в них убийственный взгляд, который говорил о том, что они готовы на всё, чтобы им дали выходной. Менеджер, осознавая, что играет с огнём, мгновенно сменил своё решение. Своя жизнь дороже.       — Все участники группы собрались вместе и отправились к себе домой. Этот день был насыщен эмоциями и событиями для них всех, и каждому из них потребуется время, чтобы осознать и пережить происходящее.

───── ⋆✩⋆ ─────

      Едва дверь общежития закрылась за ними, отсекая внешний мир с его полицейскими сиренами и остатками адреналинового послевкусия, как в тесном холле случилось нечто, нарушившее тягостную тишину.       Чанбин внезапно, без всякого предупреждения, наклонился, просунул руки под Феликса и в одно движение поднял его на руки, как ребёнка или ценный, но хрупкий груз. У Феликса от неожиданности вырвался короткий, высокий писк, больше похожий на чириканье испуганной птицы, и его руки, повинуясь рефлексу, мгновенно обвили шею Чанбина, цепко вцепившись в ткань его худи. — Эй! Ты чего это удумал? — выдавил из себя Феликс, прозвучав сдавленно от замешательства и лёгкой паники, вызванной внезапной потерей опоры.       Но ответа не последовало. Чанбин лишь увереннее перехватил его, не дав сползти, и решительно направился в гостиную. Феликс собрался было уже начать возмущаться более изысканно, но его быстро и аккуратно, словно драгоценную фарфоровую куклу, опустили в центр большого дивана. Тот, как оказалось, был уже подготовлен — загадочным образом застелен мягким, пушистым пледом и уставлен несколькими огромными декоративными подушками, создавая импровизированное мягкое гнездо.       Прежде чем Феликс успел что-либо сообразить, остальные, как по заранее отрепетированному сценарию, пришли в движение. Со всех комнат понеслись одеяла, пледы и подушки всех форм и размеров. Через пару минут вокруг него и на нём самом образовалась целая гора текстиля — тёплая, уютная и невероятно мягкая. Она поглощала звуки и создавала ощущение безопасного, изолированного кокона. А на низком кофейном столике перед диваном, как подношение, уже красовались горы запрещённой еды: яркие пачки чипсов с кричащими вкусами, шоколадные батончики, печенье в разноцветных упаковках, несколько банок газировки — всё то, что обычно прятали от тренера и диетолога. — И что это за… представление? — наконец спросил Феликс, блуждая взглядом по созданному вокруг него царству уюта с искренним недоумением.       К этому моменту остальные члены группы уже успели занять свои позиции, максимально приблизившись к центру — к нему. Пространство было поделено с невероятной для их обычной толкотни организованностью. Верхняя часть Феликса оказалась аккуратно уложена на колени Чонина, который, устроившись в уголку дивана, с явным, безмятежным удовольствием запустил пальцы в его светлые, пушистые волосы, медленно и методично перебирая прядь за прядью. Ноги Феликса, в свою очередь, были бережно положены на колени Хану, устроившемуся на другом конце дивана. Хан, со сосредоточенным видом, уже начал аккуратно разминать икроножные мышцы и стопы через ткань спортивных штанов, его движения были уверенными и снимающими напряжение.       Остальные расселись на полу, прислонившись к дивану или устроившись среди подушек, образуя живое, тёплое защитное кольцо. В воздухе повисло молчаливое, полное заботы согласие: сегодня он был в центре их вселенной, и её единственным законом был покой. — У тебя сегодня был чертовски ужасный день, — начал Хёнджин, сидя на полу, прислонившись спиной к дивану. Он говорил с такой невозмутимой, почти профессорской уверенностью, словно излагал неопровержимый научный факт. — С утра всё пошло наперекосяк, как будто сама вселенная решила над тобой поиздеваться. А потом ещё этот… этот дурацкий цирк с ножом. Ты заслужил не просто отдых, а полный и безоговорочный капитуляционный режим комфорта. И мы, как твоя личная гвардия защиты, с радостью обеспечим его исполнение.       Феликс, всё ещё утопающий в подушках и окружённый заботой, медленно переводил взгляд с одного лица на другое. Его угол обзора был ограничен, но он видел достаточно. Он видел, как мягкий свет настольной лампы выхватывал из полумрака знакомые черты: сосредоточенную, но смягчённую нежностью гримасу Джисона, массирующего его ноги; безмятежную, удовлетворённую улыбку Чонина, чьи пальцы продолжали свой гипнотический ритуал в его волосах. Он видел, как даже на обычно сдержанном лице Сынмина играла лёгкая, почти невесомая улыбка, а Минхо, сидевший чуть поодаль в кресле, наблюдал за всей этой картиной с выражением глубокого, спокойного удовлетворения.       Их лица, эти дорогие, привычные лица, в этот момент были лишены любых масок усталости, раздражения или будничной озабоченности. Они были открыты, искренни и полны такой простой, такой всеобъемлющей теплоты, что она казалась осязаемой в тёплом воздухе комнаты.       И вот впервые за этот бесконечно долгий, вывернутый наизнанку день, камень, лежавший на душе Феликса, сдвинулся и рассыпался в прах. Из глубины, через все слои усталости, шока и адреналина, прорвалась настоящая, чистая, ничем не омрачённая волна счастья. Она вырвалась наружу широкой, сияющей улыбкой, которая растянула его губы и зажгла изнутри его глаза, заставив их блестеть, как два осколка солнца, пойманных в аквамариновую глубину. — Спасибо, — выдохнул он тихо и немного хрипло, но с такой искренней, беззащитной благодарностью, что, казалось, наполнил собой всю комнату. — Ребята… я вас всех так сильно люблю. Правда. — Мы тебя тоже безумно любим, Ликси! — тут же, звонко и без тени сомнения, откликнулся Чанбин, говоривший, кажется, от лица каждого, чьи глаза и улыбки в этот момент говорили громче любых слов.       Этот день, полный абсурда и настоящей опасности, оставил глубокий, неизгладимый след в сердцах всех остальных участников Stray Kids. Исключая, пожалуй, самого Феликса, который уже погружался в пучину наконец-то обретённого покоя. Они все стали свидетелями чего-то, что перевернуло их представление. Они поняли раз и навсегда: их солнечного, улыбчивого Ликси, лучше не доводить до края. Потому что когда в его обычно бездонных, добрых глазах зажигается не просто огонёк, а настоящее, ослепительное солнце ярости — оно обладает силой не просто ослепить. Оно способно испепелить всё на своём пути, без лишних слов и без малейшего сожаления.       И это знание заставляло их сейчас держаться к нему ещё ближе, оберегая не только его, но и тот светлый, тёплый мир, в котором они все хотели жить.

───── ⋆✩⋆ ─────

— Ликс-хён, больше не делай таких эпичных, но опасных финтов, — попросил Чонин чуть назидательным тоном, не прерывая своего гипнотического расчёсывания пушистых волос. — Как я буду влачить своё жалкое существование без моего любимого источника австралийского солнца? Моя жизнь потеряет весь смысл, превратится в чёрно-белое кино! — Ах вот как! — Хёнджин, до этого тихо хрумкающий чипсами, внезапно оживился, приняв позу глубоко оскорблённой драматической героини. — Значит, у тебя есть фаворит среди этого сборища?! А я-то думал, наша дружба скреплена чем-то большим, чем просто совместное поедание запрещённой диетологом еды! Удар ниже пояса, Инни! Это конец. Я требую раздела имущества — половина моих носков остаётся мне! — Я и не пытался делать из этого тайну, — невозмутимо парировал Чонин, слегка приподняв подбородок с видом аристократа, признающегося в легкомысленной связи. — И да, ты прав. Всё кончено. Я ухожу. Моё сердце, моя преданность и мой массаж кожи головы теперь принадлежат только Ликс-хёну. Смирись с этим. — Удар в самое сердце, — Хёнджин с преувеличенной театральностью, опустил свободную руку на область груди, изобразив на лице маску трагического страдания. — Чувствую, как тысячи невидимых стрел пронзают моё хрупкое сердце. Прямо сквозь ребра. Это… это боль предательства. Я, кажется, истекаю… метафорической кровью. — Давайте смотреть правде в глаза, — раздался спокойный голос Сынмина. который сидел, откинувшись на подушки, и наблюдал за всем этим спектаклем с выражением человека, который слишком давно всё это видит. — Феликс — негласный любимчик всей нашей банды. Поэтому можно закончить этот сеанс коллективной драмы?       В ответ на его слова воцарилась тишина. Никаких новых возражений, никаких отрицаний. Только понимающее, чуть виноватое молчание, нарушаемое довольным мурлыканьем Феликса, которого все эти заявления явно только тешили.       Всё было ясно, как божий день. Приговор коллективному обожанию был вынесен, и апелляции не подлежали.