Злое солнце — опасное солнце

───── ⋆✩⋆ ─────

      На кухне царила мировая, благословенная тишина, о которой молятся монахи в удалённых скитах и уставшие матери маленьких детей. Нарушало её лишь ровное, методичное тук-тук-тук — звук, под который мог бы заснуть даже хронический недосып.       Феликс, в роли главного жреца этого кулинарного медитативного ритуала, с цепкой сосредоточенностью нарезал болгарский перец. Полоски выходили настолько ровными и тонкими, что, кажется, могли бы претендовать на место в учебнике по геометрии или, на худой конец, в рекламе дорогого японского ножа. Его движения были отточенными, почти механическими — видимо, мозг, перегруженный вчерашним днём, выдал аварийный протокол «Автопилот: овощная нарезка».       Лицо выражало спокойную, отстранённую внимательность буддийского монаха, созерцающего пустоту. Если не считать, конечно, лёгкой судорожной пульсации височной вены и едва уловимой напряжённости в уголках губ, что выдавала: внутри этого внешнего спокойствия тикает нечто, очень похожее на часовой механизм гранаты с выдернутой чекой.       Солнечный свет, льющийся из окна с трогательным, но абсолютно бесполезным в данной ситуации оптимизмом, ласкал его светлые волосы, создавая иллюзию ангельского нимба. Всю картину мирного утра мог бы испортить только очень наблюдательный человек, заметивший, с какой почти пугающей размеренностью его рука поднимает и опускает нож. Казалось, он не режет перец, а отбивает такт для марша маленьких, но очень целеустремлённых солдатиков ярости.       Эту хрупкую, как первый лёд, идиллию в прямом смысле слова взорвали, ввалившись на кухню, Сынмин и Хёнджин. Они напоминали не столько двух людей, сколько передвижную, самоорганизующуюся зону боевых действий на двух ногах. Шли плечом к плечу, создавая картину с ярким названием: «Единое тело, раздираемое на части двумя враждующими полушариями мозга». — …и я тебе тысячу раз твердил, что в этой части хореографии нужно смещение на долю такта раньше, а не синхронно с бас-дропом! — горячо вещал Сынмин, чьё обычно рациональное и спокойное лицо было искажено священным огнём интеллектуального спора. Он жестикулировал пальцами, вычерчивая в воздухе невидимые тактовые сетки, будто дирижируя оркестром глухих. — А я тебе тысячу и один раз втолковываю, что так мы теряем всю силу удара! — парировал Хёнджин, чьи руки описывали в воздухе такие сложные пируэты, будто он пытался на ощупь поймать улетающий воздушный шар недологики и лопнуть его. — Вся динамика строится на едином взрыве! Ты просто не чувствуешь музыку кожей, как я! Ты воспринимаешь её схемами, а надо — пятой точкой и спинным мозгом!       Их спор, начавшийся, вероятно, ещё у порога, достиг такого накала и громкости, что стекло вот-вот лопнет. Они абсолютно не замечали ни Феликса, ни мира вокруг, полностью погрузившись в свою творческую битву, важность которой явно превосходила все мирские проблемы, включая угрозу ядерной войны и исчезновение последней пачки печенья из общего шкафа.       В дверном проёме, как робкий сурок, высунувшаяся из норы в разгар грозы, показалась физиономия Джисона. На лице его читалась вся палитра эмоций — от растерянности до тихого, предсмертного ужаса. Он пришёл прямиком из гостиной, где тщетно пытался досмотреть тридцатисекундный ролик с котиками, падающими в тазы с мукой, — последний оплот мирного существования в этом внезапно сошедшем с ума общежитии. — Ребятки… — сделал он робкую попытку ввернуть словечко, голосом, похожим на писк надувной игрушки, на которую кто-то нечаянно сел. Его проигнорировали с тем же успехом, с каким игнорируют фоновый шум холодильника. — Эй, мушкетёры вы мои неталантливые! Может, сбросите обороты с «децибел» до «шёпота»? Некоторые личности тут пытаются сохранить остатки душевного равновесия и слуховые перепонки…       Его недовольный голосок бесследно потонул в новом вихре спора, где уже вовсю бушевали «экспрессия чистой энергии» и «техническая безупречность, граничащая с роботизированностью». Джисон глубоко и с чувством вздохнул — так, будто вдохнул последний глоток чистого воздуха перед погружением в канализационный коллектор. Он поднял глаза к небу в поисках божественного знака, но увидел лишь потолочную плитку с подозрительным пятном, очень напоминающим Америку.       Не теряя надежды, он мысленно, но с максимальным чувством, прочёл сокращённый вариант «Отче наш» за души этих двух спорщиков, чья способность не слышать внешний мир могла бы сделать их чемпионами в специальной олимпиаде для духовно глухонемых. После чего, без лишнего шума, словно спецназовец на задании, сполз по стене на пол в коридоре.       Устроившись в укрытии за углом, в позе, напоминающей испуганную мокрицу, он наглухо зажмурился и вдавил указательные пальцы в уши до хруста. Мысленно он уже прощался с этим бренным миром и готовился не видеть и не слышать неминуемой, по его разумению, кровавой разборки. Его живое воображение услужливо рисовало кадры в стиле тарантиновского экшна: вот тихий и сосредоточенный Феликс, с лицом невинного ангела, методично использует тяжёлый нож для овощей не для кабачков, а для… в общем, для чего-то явно невегетарианского. А разделочная доска выступает в роли импровизированного щита или, чего доброго, средством оглушения.       А Феликс, тем временем, продолжал своё священнодействие. Тук-тук-тук. Ритм всё ещё был, но в нём появилась металлическая нотка. Его брови, обычно мягко очерченные, сдвинулись ровно на миллиметр, образовав едва заметную вертикальную складку на переносице — первую ласточку надвигающегося урагана. Тук. Пауза. Тук. Ритм дал серьёзную трещину, как лёд на озере в конце марта.       Он отложил в сторону невинный огурец с таким видом, будто это был не овощ, а чья-то душа, которой был дан шанс прожить ещё несколько секунд. Вместо него его пальцы обхватили рукоять большого шеф-ножa. Инструмент лёг в его ладонь тяжело, солидно, как скипетр. Лезвие, поднятое в луч солнца, блеснуло не кухонной, а какой-то первобытной, холодной и абсолютно безэмоциональной сталью. Оно поймало луч и бросило на стену короткого, но острого, как бритва, зайчика.       И в этот самый момент, словно нарочно подгадав под саундтрек, Хёнджин, доведённый до точки кипения, рявкнул, вплотную приблизив своё лицо к лицу Сынмина: — …ПОТОМУ ЧТО ТВОЙ ПОДХОД ЛИШЁН КАКОГО БЫ ТО НИ БЫЛО ВДОХНОВЕНИЯ! ОН СУХОЙ, КАК ДОКЛАД ПО БУХГАЛТЕРИИ! — А ТВОЙ ЛИШЁН ЭЛЕМЕНТАРНОЙ, БАЗОВОЙ, ПРИМИТИВНОЙ ЛОГИКИ! — не отступал ни на йоту Сынмин, чей интеллект, казалось, вот-вот выйдет из берегов и затопит собой всё помещение.       На кухне запахло не просто жареным. Запахло чем-то эпически подгорающим.       И вот, когда словесная перепалка достигла пика, угрожая перерасти в теоретическую дискуссию на повышенных тонах, Феликс совершил первое действие.       Он не изменился в лице — его выражение оставалось всё тем же сосредоточенно-безмятежным, будто он просто решил проверить остроту лезвия на прочность дуба. Без какого-либо замаха, видимого усилия или даже намёка на агрессию. Просто короткое, резкое, экономичное движение, словно отбивающее такт в особенно важном месте музыкальной партии.       Нож, что секунду назад мирно лежал в руке, вонзился в толстую деревянную разделочную доску.       Раздался многозначный звук. Это был низкий, жестковатый, почти сочный ТХРУУМС, который прозвучал во внезапно наступившей тишине с громовым эффектом, достойным финального кадра немого кино. Звук был настолько весомым и материальным, что, казалось, его можно было потрогать — шершавый, как кора дерева.       Длинное лезвие вошло в массив дуба с такой лёгкостью, словно доска была не деревом, а плотным сливочным маслом, и остановилось, погрузившись почти по самую рукоять. Оно ещё несколько секунд мелко вибрировало, издавая тихое, зловещее жжжжж, прежде чем окончательно замолчать, застыв торчком. Это был уже не кухонный инструмент, а своеобразный памятник-надгробие. Эпитафия на нём могла бы гласить: «Здесь покоится шум. Причина смерти — непрошенная громкость».       Разгорячённый интеллектуальный поединок оборвался так резко, словно у его участников одновременно выдернули вилку из розетки. Сынмин и Хёнджин застыли в своих позах — один с поднятым в геометрическом жесте пальцем, другой с разведёнными в экспрессивном недоумении руками. Они медленно, с почти механической, скрипящей неловкостью, повернули головы к источнику звука. Шеи двинулись так, будто их шейные позвонки на секунду превратились в не смазанные шестерёнки старого механизма. Не хватило только звука скрежета.       Феликс развернулся к ним всем корпусом, неторопливо, как планета, завершающая оборот. Он медленно поднял на них взгляд сквозь ресницы, подсвеченные солнцем. И на его губах расцвела улыбка.       Широкая, солнечная, с ямочками, играющими на щеках. Та, что обычно заставляла фанатов сладко ахать, а членов группы — невольно улыбаться в ответ. Улыбка, способная, как утверждала официальная биография, растопить лёд и осветить тёмную комнату. Но сейчас… сейчас в ней затаился некий парадокс.       Она была слишком идеальной. Слишком яркой. Слишком невинной. И от этого — жутковатой. Искринки в аквамариновых глазах Феликса не искрились беззаботным весельем. Нет, они сверкали холодно и остро, как осколки льда, пойманные в ловушку янтарного солнца. Это была обманчиво милая, до жути невинная улыбка, в которой безошибочно читался посыл: «Дорогие мои, я вас бесконечно люблю. Но имейте в виду: следующий удар будет рассчитан уже не на древесину, а на подвижный, хрупкий и слегка шумный биологический материал, то есть, вас».       Он не произнёс ни единого слова. Просто неотрывно смотрел. И улыбался. А подушечками пальцев правой руки начал слегка, почти небрежно, постукивать по торчащей из доски рукояти ножа. Тук. Тук. Тук. Ритмично. Как метроном, отсчитывающий последние секунды тишины, которые им щедро даруется на то, чтобы сделать правильный вывод. Каждое лёгкое постукивание отдавалось в наступившей гробовой тишине гулким эхом, звучащим громче любого крика.       В районе поджилок у Сынмина и Хёнджина началось синхронное, мелкодрожащее землетрясение, словно они вдруг вспомнили забытый танец под названием «Нервная пляска святого Вита на льду». Их колени, некогда надёжные опоры, внезапно предательски размякли, угрожая сложиться в поклоне или, что хуже, опустить своих владельцев прямо на кафель. По их спинам, одетым в тонкие футболки, пробежала не просто дрожь — это был целый караван ледяных мурашек, срочно эвакуирующихся с эпицентра опасности к более безопасным районам тела.       Воздух на кухне перестал быть просто воздухом. Он сгустился, стал тягучим, как сироп, и приобрёл отчего-то сладковато-горьковатый, миндальный аромат, витающий в воздухе и предвещая, как что-то неминуемо и с хрустом превратится в мелкую, не подлежащую восстановлению крошку. — Мы-ы глубочайше… — попытался начать Хёнджин, но его обычно мелодичный и уверенный голос предательски свалился с привычной октавы и застрял где-то на писклявом, подростковом фальцете, будто у него внезапно прошла обратная мутация. Он прозвучал так, словно кто-то наступил на резиновую уточку, но очень, очень тихо и с максимальным раскаянием. — …и безоговорочно извиняемся, — мгновенно, без паузы, закончил за него Сынмин, совершив кивок головой такой резкой и угловатой вежливостью, что это было похоже на движение робота, у которого внезапно заклинило шестой сервопривод. — За неподобающий уровень акустического загрязнения. Мы, конечно, не планировали… отвлекать тебя от столь важного кулинарного процесса.       Не дожидаясь словесной или, не дай бог, кивка-ответа (и ни на миллиметр не осмеливаясь отвести взгляд от того жуткого ножа, который теперь торчал из доски как немой, но красноречивый памятник их глупости), они начали движение. Они медленно, осторожно, как первобытные охотники, случайно разбудившие в пещере не медведя, а целого тираннозавра в особенно дурном расположении духа, попятились назад.       В дверном проёме — узком горлышке спасения — они на мгновение застряли, почти столкнувшись, и в их глазах мелькнула паническая нерешительность оленей перед фарами, прежде чем они, наконец, выскользнули в коридор, растворившись в его безопасной тени.       На кухне вновь воцарилась тишина, которая звучала громче любого оркестра. Её нарушало лишь доносящееся из-за угла довольное, едва слышное посапывание. Там, свернувшись калачиком на полу, мирно дремал Джисон. Услышав внезапное прекращение какофонии и не уловив предсмертных криков или звуков ломающейся мебели, он, видимо, сделал логичный вывод, что его срочные молитвы возымели действие, и с чистой совестью погрузился в лёгкую, заслуженную дрёму, полную снов о котиках и всеобщей гармонии.       Феликс выдержал долгую, красноречивую паузу. Он медленно выдохнул — не вздох облегчения, а скорее сдержанный, контролируемый выброс напряжения, как у пианиста после исполнения сложной партии. Затем, одним плавным движением, он вытащил нож из доски. Лезвие вышло с тихим, послушным звуком. Он поднял его, повертел перед лицом, поймал отблеск света на идеально ровной кромке, будто проверяя, не пострадал ли его главный аргумент в споре с мирозданием. Удовлетворившись, он положил нож рядом и с невозмутимым видом вернулся к нарезанию огурцов изначальным ножом.       Тук-тук-тук.       Ритм возобновился. Он был ровным, медитативным, безупречным. Даже воздух в комнате завибрировал в такт, выравниваясь после недавнего потрясения. В доме снова было тихо. По-настоящему тихо. Тишиной, которую теперь все присутствующие — даже спящий — ценили как величайшее благо.