Cosa Nostra

Но многие странные вещи удаётся объяснить, если по-настоящему вдуматься в их причины.

      Гаспаро ворочается в кровати, не желая вставать. Он, приподняв голову и приоткрыв один глаз, замечает, что Чонгук уже проснулся. Конти подскакивает с кровати, оглядываясь. Сердце заходится в бешеном ритме, а глаза лихорадочно ищут альфу. Омега стонет от несправедливости мира из-за того, что не может, как обычно, навалиться на Чона, обвить его всеми конечностями и снова уснуть. Это уже вошло в привычку.       С тех пор, как альфу выписали из больницы, Гаспаро не отходит от него. Каждый раз, когда омега вспоминает тот злополучный день, живот скручивает от ноющей боли. Он старается не думать об этом, отгоняет от себя мысли, что ему всё это приснилось. Наверное, страх, пожирающий всё разумное, что ещё оставалось в Конти, никогда не уйдёт. Нужно привыкать жить с ним, договариваться с ним иногда ослаблять свои тиски. Но не сегодня.       Гаспаро быстро умывается, рукой, как обычно, тянется к таблеткам, замирая на полпути. Омега смотрит на упаковку, на свою ладонь и обратно. Он никогда не хотел быть зависимым. Однако стал же? Да, стал. Поэтому хватает пачку таблеток, вытаскивает одну из блистера и, не запивая, проглатывает. Чтобы изменить мир, нужно начать с себя. Гаспаро уже убедился в правдивости данной фразы.       Перескакивая через ступеньку, омега буквально летит по лестнице в надежде найти Чонгука. Альфа находится быстро, совсем не прячется. Стоит себе на кухне, перемешивает что-то в сковородке. Чон, видимо, услышал торопливые шаги, отчего оборачивается через плечо, глядя на омегу. Альфа улыбается и постукивает лопаткой по краю сковороды, стряхивая с неё остатки еды. Гаспаро не может себя сдержать, поэтому подходит к альфе сзади, прижимаясь грудью к его спине, а руки оборачивая вокруг живота. Вдыхая приятный аромат, исходящий от кожи Чона, Конти прикрывает глаза и губами касается пластыря, под которым ещё заживает рана. Омега протискивает ладони между повязкой Дезо и грудью Чонгука, оставляя их аккурат напротив сердца. Он ощущает его биение везде, слышит его, как собственное. Только тогда окончательно успокаивается.       — Ты чего так рано проснулся? У нас ещё много времени, — Чонгук откладывает лопатку в сторону и поднимает правую руку, чтобы прижать ладони омеги ближе к себе. Большим пальцем проводит по коже Гаспаро, нежно поглаживая.       — Потому что ты ушёл, оставил меня одного.       Чон посмеивается с бурчания Конти и качает головой.       — Какой я негодник.       — Так и есть.       Чонгук отключает плиту и отодвигает сковородку подальше от ещё горячей конфорки.       — Я просил меня предупреждать, если уходишь куда-то.       Порой Чона раздражает вечный контроль, создаётся ощущение, что он совсем беспомощный и не может сделать что-то самостоятельно. Гаспаро следует за ним по пятам на протяжении трёх недель, с момента выписки альфы из больницы. За это время Чонгук даже из дома не мог выйти. Каждая попытка сопровождалась ссорами, слезами и иногда угрозами. Гаспаро переживает, Чон знает об этом. Так сильно беспокоится о нём, что это, бывает, доходит до абсурда. Юнги просит его быть понимающим, ведь Чонгук вёл бы себя так же, окажись он на месте омеги. Да, альфа вёл бы себя так же.       Он не может представить, что пережил Конти. Не знает, насколько сильно его подкосил тот момент, когда он думал, что потерял свою пару навсегда. Они не обсуждали это. Сделали вид, что ничего не случилось, но Чонгук помнит мёртвые глаза Гаспаро, когда тот нерешительно, медленно зашёл в его палату.       Гаспаро кладёт ладонь на ручку двери, но не открывает. Ощущение, что сил нет совсем, что всё тело омеге вовсе не принадлежит. Он пытается хотя бы пошевелиться, но не получается. Конти прижимается лбом к двери, заламывая брови. Впервые за четыре дня он испытывает страх. Страх увидеть тело Чонгука. Омеге страшно от того, что его ждёт, и не хочется верить, что это может быть их последняя встреча. Несмотря на то что Чонгук жив и чувствует себя относительно нормально для человека, словившего пулю, Гаспаро не может свыкнуться с мыслью, что это его вина.       Конти редко испытывал моральные дилеммы. Ему не присущи чувства вины и стыда. Однако в тот момент, когда он в полной мере осознал, что произошло, не смог сдержать лавину ненависти к себе, захлестнувшей его с головой. Ранение Чонгука — только его, Гаспаро, вина. Вся боль, которую Чон испытал за всё время нахождения в Коза Ностре — следствие действий омеги. И ему стыдно за свой эгоизм, подвергнувший капитана таким испытаниям. Как Гаспаро может пойти в палату и столкнуться последствия его решений? Впервые в жизни ему оказалось невероятно сложно взять ответственность.       Омега делает глубокий вдох, прежде чем приложить все свои усилия и нажать на ручку. Палата встречает тихим писком и потёмками. Комнату освещает только торшер, стоящий в углу. Поднять глаза и посмотреть на альфу оказывается так тяжело, как никогда. Гаспаро проходит вглубь комнаты, прикрывая дверь, и остаётся посреди помещения. Он держит дистанцию, внутри разрывается от желания выбежать из больницы и никогда не возвращаться и подойти ближе, прижаться к Чонгуку и понять, что тот действительно жив.       С тех пор, как альфа оказался в опасности, Гаспаро сам даже не жил. Он не помнил практически ничего, кроме рыдающего на его руках Долоре, а далее пустота. Казалось, Конти умер, перестал существовать. Омега не знает, сколько прошло часов, а может, и дней. Только сейчас Гаспаро чувствует, насколько он воняет и голоден. Очень хочется есть.       Конти переминается с ноги на ногу и думает, что ему делать дальше. Омега краем глаза всё-таки смотрит на Чонгука, замечая, что тот спит. Ему нужен отдых, а стресс от присутствия Гаспаро может быть сильным. Так что омега, бросив ещё один быстрый взгляд на альфу, разворачивается, собираясь вернуться в машину. Он придёт завтра, когда Чон более или менее придёт в себя.       — Тэхён...       Тихий голос заставил омегу застыть на месте. Конти, заламывая брови, закрывает глаза, борется с невероятным желанием броситься к Чонгуку и умолять простить. Гаспаро закусывает нижнюю губу, сдирает корочки на ней, слизывает кровь, сочащуюся из ранок.       — Я ждал тебя.       Конти ощущает, как глаза неимоверно увлажняются, слёзы грозятся хлынуть бесконечным потоком. Повернуться лицом к лицу ещё как никогда тяжело. Тело, налившееся свинцом, отказывается слушаться. Гаспаро делает несколько глубоких вдохов, сгребает себя по кусочкам, прикладывает все силы, которые вообще находит неизвестно каким образом. Он выглядывает из-за плеча, видит счастливую улыбку альфы и снова отворачивается, понимая, что не может.       — Ну же, мне нельзя вставать без острой необходимости. Ты вынуждаешь меня это сделать.       Гаспаро широко распахивает глаза, слыша шорохи за спиной. Он резко поднимает руки вверх, махнув ими.       — Не надо…       Омега не узнает собственный голос. Он такой скрипучий, хриплый, болезненный.       — Тогда сам иди сюда.       Гаспаро пару раз кивает, поправляет грязную и пахнущую потом блузку, волосы заправляет за уши, скрывая дрожь в руках. Он ещё раз глубоко вдыхает, задерживая воздух, и, наконец, поворачивается. Столкнувшись взглядами с Чонгуком, Конти не выдерживает. По его лицу градом стекают солёные дорожки слёз, одна за другой проходя по шее, впитывается в ткань одежды, увлажняя её.       — И чего ты ревёшь? Видишь, я в порядке. Давай.       Чонгук всё так же широко улыбается, словно это может всё решить, всё исправить. Словно ничего не случилось и вины Гаспаро в этом нет. Альфа тянет правую руку к омеге, хочет его коснуться, а Конти даже дышать не может. Он видит бледное лицо Чона, то, как ему тяжело и его глаза слипаются в надежде поспать ещё, но альфа упорно игнорирует усталость своего организма, ждёт, когда Гаспаро подойдёт к нему. И омега делает маленький шаг вперёд, за слезами не видя пути, но зная, какая конечная остановка.       Конти еле переставляет ноги, чувствуя, как с каждым его действием тело едва справляется. Стоит ему подойти ближе к больничной койке, как Чонгук хватается за его руку, делится своим теплом и радостью от встречи. От прикосновения Гаспаро расслабляется совсем, оседает на пол, хватаясь за руку Чона, и отпускает себя. Жалкие рыдания поглощают тишину палаты, омега ощущает, как в его грязные спутанные волосы проникают пальцы альфы, массируя кожу голову. И становится так хорошо, так приятно, что мурашки пускаются бегом по всему телу. Чонгук рядом, он жив и относительно здоров.       С груди Гаспаро падает такой непосильный груз, что он оглушает омегу на некоторое время. Чонгук жив. Это не сон.       — Ты и так очень устаёшь, а сейчас твой заслуженный отпуск, я не хотел тебя будить, — Чонгук поворачивается к Гаспаро, прикасается своим лбом ко лбу омеги и прикрывает глаза. — Больше так не буду.       Конти кивает, но не успевает что-то сказать, как входная дверь распахивается, а со стороны прихожей показывается Долоре. Гаспаро морщит нос от раздражения. Одиннадцати ещё нет, а их уже беспокоят. Дон нехотя отлипает от Чонгука, поворачиваясь к Эспозито. Тот выглядит странно. Долоре, зажав телефон в ладони, подходит быстро, дёрганно. Он несколько раз то открывает, то закрывает рот, но так ничего и не говорит. Пока Конти пытается дождаться ответа или хоть какого-то объяснения неожиданному визиту, Долоре сдувается. Он поражённо опускается за стол, сложив руки перед собой и глядя на них. С момента, как омега зашёл в поместье Конти, Эспозито так и не нашёл сил посмотреть на Гаспаро.       — Что случилось?       Первым не выдерживает, как ни странно, Чонгук. В его голосе лишь обеспокоенность поведением Долоре, без давления или нетерпения. Говорит Чон негромко, делает шаг к Эспозито и встревоженно оглядывает омегу. Тот лишь бросает взгляд на капитана и поднимает руку, указывая на того пальцем.       — Это была его идея! Я тут ни при чём.       Гаспаро в удивлении поднимает брови и переводит взгляд на альфу, на лице которого пробегает понимание. Он расслабляется и упирается поясницей в кухонный гарнитур, правую руку запихнув в карман штанов.       — Мне кто-нибудь объяснит, что происходит?       Конти переводит глаза с одного на другого и хмурится. Его уже начинает раздражать эта игра. Слова Долоре оглушают на несколько секунд.       — Жакоб умер.       Гаспаро пытается осознать, что сейчас сказал Эспозито, глупо хлопая ресницами.       — Что?       Долоре виновато поджимает губы и убирает руки со стола, прикладывая их к бёдрам.       — Жакоб ночью умер.       Кажется, на мгновение Дон потерял способность обрабатывать информацию, иначе его ступор не назвать. Он продолжает таращиться на омегу, ожидая продолжения, хоть чего-то. Конти не до конца понимает происходящее и не может ничего сказать. Но за него голос опять подаёт Чонгук:       — Объясни нормально.       Долоре наконец-то поднимает глаза, однако смотрит только на Гаспаро. Видимо, пытается найти что-то, что поможет ему собраться с духом, и находит, делая глубокий вдох.       — Сегодня его нашли в своей камере, повесился.       С момента ареста Жакоба, в день смерти Масо, Гаспаро практически о нём не слышал. Его интересовал лишь суд, который должен был состояться по окончании следствия. Дон хотел посадить зио на столько, на сколько вообще возможно. Он помнил обещание, данное Сокджину, и не рвался даже новости читать про Кусто, зная, что лишь раззадорит себя. Поэтому Конти ограничил вообще какую-либо информацию, связанную с зио.       Гаспаро не будет кривить душой и делать вид, что он поменялся в мгновение ока. Это совсем не так. Хоть он и изменил законы Омерты, запрещающие вендетту, отомстить хотелось сильно. Иногда нестерпимо сильно, когда омега вспоминал, что именно Кусто был причастен к смерти его родителей. Хотелось вырвать кадык, смотреть, как зио захлёбывается собственной кровью и жадностью. Хотелось заживо похоронить и услышать приятные до дрожи крики и мольбы. Хотелось поджечь, видеть, как тот извивается в агонии.       У Гаспаро было множество вариантов, как разделаться с предателем, и все они включали в себя боль. В том числе и боль самого омеги, который периодически вскакивает ночью в кошмарах. Или параноидально не выпускает Чонгука из поместья, запирая того в золотой клетке. Та боль, что всё ещё ощущалась в груди сгустками, скрежетом, колото-режущим. Очень хотел быть отомщённым, но запирал своих демонов глубоко внутри, показывая их исключительно Чону в виде слёз, яростного блеска в глазах и бесконечных криков.       Вместе с тем ни одна месть не принесла Гаспаро облегчения. Он помнит каждого. Помнит горечь, скорбь и желчь. Хранит в своём маленьком, хрупком сердце все ножи и вилы. Ведь сама по себе месть — ничто. Она не лечит, не помогает, лишь топит в крови нечестивых всё сильнее, перекрывая кислород.       Из своих мыслей Гаспаро выплывает лишь от касания. Омега промаргивается и просит Долоре оставить их с Чонгуком одних. Тот с недоверием кивает и медленно поднимается с места. Как только Эспозито покидает комнату, Конти поворачивается к Чону и показательно приподнимает брови, ожидая, когда капитан поведает занимательную историю о том, как причастен к смерти Жакоба.       В глазах альфы нет раскаяния или вины, он тянет Конти ближе к себе, оставляя между ними жалкие сантиметры. Гаспаро сглатывает, ведь впервые видит в Чонгуке отражение себя. Ощущает его как себя. Сердце предательски стучит так сильно, казалось, что оно вот-вот выпрыгнет из груди, ломая рёбра.       Омега искренне не желал ничего слышать. Чонгук очень отличался не только от самого Гаспаро, но и ото всех альф в жизни Дона. Нерешительный, трусливый, эмоциональный. Но открытый душой, любимый. Конти отчаянно не хотел, чтобы Чон стал таким, как омега. В нём била жизнь, не было той черноты, в которой привык жить Гаспаро. Не было кощунства, жадности и тщеславия. Видеть в глазах капитана огонь, зажжённый самолично Доном, оказалось больно.       — Что ты сделал?       Конти шепчет, не в силах говорить громче. Из него разом высосали душу, поселяя в ней страх и тревогу. Чонгук пожимает плечами, и в этом жесте ощущается так много равнодушия, безразличия, но в том, как капитан едва касается щеки омеги пальцами, проводит ими по нежной коже, а после опускает ладонь на шею Гаспаро, Дон чувствует любовь и трепет. Он думает, что его разорвёт от какофонии эмоций, накопленных в его теле.       — Ничего особенного, — Чонгук приподнимает уголки губ в попытке успокоить, утешить, приручить. Он убирает кудри Гаспаро назад и поглаживает затылок омеги. — Долоре помог мне связаться сначала с начальником тюрьмы, а потом и с одним из заключённых. Он наш.       То, как буднично Чон говорит про Коза Ностру и её членов, включая себя в неё, всё ещё доводит Гаспаро до исступления. Он вверяет себя и свою судьбу Коза Ностре, отдаёт ей честь, присоединяясь к ней, становясь с ней одним целым. Ведь Гаспаро и есть Коза Ностра. Омега — её центр, сердце. Если раньше Конти считал себя лишь её частью, то с момента назначения Дона её судьба в его руках. Он может её вознести, а может и разрушить. И без Гаспаро Коза Ностра не имеет силы, не имеет власти. Чонгук считает себя неотъемлемым куском Коза Ностры.       Капитан ласково, эфемерно оставляет поцелуи на щеке Гаспаро, а после и на шее, вдыхая гибискус всеми лёгкими, наслаждаясь им и нотками персика. Его личная смерть.       — Я сообщил им, что Жакоб — предатель, Коза Ностра благоволит тем, кто делает жизнь предателей чуточку хуже. Дальше они сами решили, что с ним делать.       — И что они с ним сделали?       Конти старается не поддаваться влиянию Чона, но это оказывается так тяжело, когда руки и губы капитана ощущаются буквально везде и сразу. Омега закидывает голову назад, прикрывая глаза от удовольствия. Давно Чонгук не касался его так жадно, горячо. Гаспаро облизывает пересохшие от частого дыхания губы и хватается руками за пояс штанов Чона, пытаясь удержать равновесие. Ноги подгибаются от выдохов альфы, спускающегося вниз и не видящего никаких препятствий. Дон для него, целиком и полностью. Нить разговора теряется в сознании, когда тонкую кожу на ключицах прикусывают. Тихий стон покидает рот омеги совершенно несдержанно.       — Заключённые решили использовать Жакоба для личных целей.       Гаспаро совсем забыл, о чём они говорили, поэтому даже не обращает внимание на слова Чонгука, лишь прижимается ближе. Омега жаждет, когда капитан отбросит эти прелюдии и поцелует его. Так сильно жаждет! Конти поднимает руку, чтобы немного оттолкнуть Чона от себя и посмотреть тому в глаза, желая передать свои желания. Альфа приподнимает уголки губ, очевидно дразнится, дёргая бровью. Хочет ещё поиграть, но Гаспаро не позволяет. Ладонь, лежащая на плече Чонгука, горит, от кожи капитана, казалось, исходит пар, оседая в лёгких омеги. Он тянется к губам Чона, жадно впиваясь, словно бродячий в пустыне путник, не видевший воду сутки, к живительному источнику. За последнее время Конти стал таким нуждающимся, неутолимым. Ему так мало Чонгука в жизни, хотя они проводят вместе двадцать четыре часа в сутки в связи с отпуском омеги. Гаспаро яростно желает больше и больше.       Юркий язык альфы проникает в рот Конти, облизывает ровный ряд зубов. Гаспаро не может сдержать стон, вырвавшийся из глотки. Он чувствует, насколько сильно напряжено тело Чонгука, как властно тот прижимает омегу к себе, как сгущается его аромат, заполняя всё пространство вокруг них. Конти ощущает себя любимым, нужным, ему достаточно только самого этого ощущения, чтобы возбуждение потекло по венам.       Иллюзия их одиночества прерывается так же резко, как началась.       — Надеюсь, ты не... — голос Долоре врывается в их хрупкий, но такой приятный мирок, как звук лезвия по стеклу. Он заставляет пару оторваться друг от друга с неохотой и тихим чмоком. Гаспаро недовольно оборачивается на друга, который поднимает руки вверх. — Уже ухожу.       Солдат покидает кухню и поразительно громко хлопает входной дверью в доказательство. Конти стонет от разочарования лопнувшего пузыря и упирается лбом в плечо альфы, который тихо посмеивается. Настрой полностью сбит, теперь Гаспаро хочется лишь вернуться в кровать и лежать на Чонгуке до тех пор, пока эмоции не утихнут. Может, это и хорошо, учитывая то, что гости должны приехать через час, а у них ещё ничего не готово.       Чон мягко поглаживает омегу по пояснице, даёт тому время успокоиться и утыкается носом в его волосы. Альфа не знает, сколько они так стоят, но то спокойствие и умиротворение, которое капитан испытывает во время таких объятий, бесценно. Ему нравится касаться, целовать, просто быть рядом, даже без сексуального подтекста. Так было всегда, с начала отношений. Гаспаро действительно хорош в объятиях. Когда руки Конти обвивают тело Чонгука, тот радуется невероятно сильно; если бы был хвост, как у собаки, альфа точно бы им вилял.       Спустя время Конти отстраняется от капитана и, обхватив шею Чона обеими руками, оставляет ещё несколько поцелуев на его губах, шепча:       — Спасибо.       Спасибо за то, что остался. Спасибо, что любишь. Спасибо, что жертвуешь собой. Спасибо за безграничное чувство счастья, бьющее через край. Спасибо за доверие. Спасибо, что помогаешь и не пренебрегаешь.       Много за что спасибо.       Гаспаро искренне благодарен, что теперь его родители отомщены, вся боль, причинённая зио, вернулась ему, а сам омега не нарушил обещание. Всё-таки иногда месть не просто способ бороться с несправедливостью, а инструмент для принятия разочарования. Всё-таки месть в исключительных случаях и есть свобода.       — Я уже все овощи помыл, мясо замариновал. Нужно прибраться в беседке, там листья нападали, и самим привести себя в порядок. Уверен, первым приедет Юнги.       Конти кивает и ещё раз благодарит альфу за его заботу, прижимаясь щекой к щеке и улыбаясь так ярко, как возможно. Омега и забыл, когда испытывал искреннее счастье, пузырящееся где-то в животе. Теперь он и правда свободен.

***

      Как и предсказывал Чонгук, Юнги приезжает первым. Он в своей привычной манере тянется к капитану с распахнутыми руками.       — Чонгу!       Майор старается не сильно зажимать друга, всё ещё беспокоясь о ране, на что Чон закатывает глаза. Повязка на его левой руке временная, через два дня её должны снять. Он уже чувствует себя намного лучше, практически не больно, если не перенапрягаться. В какой-то степени, не говоря никому, капитан наслаждается вниманием к его скромной персоне: Гаспаро не отходит от него ни на шаг, Лудвико приезжает к ним достаточно часто и любит делиться историями о детстве омеги или чем-то забавным из его жизни. Отношения с Долоре тоже улучшились, теперь нет той неловкости или злости, омега благодарен Чонгуку не меньше самого Гаспаро и всегда старается идти на контакт.       С Юнги они не виделись с того вечера, когда Конти забрал капитана из дома друга. Да и Мину Чон рассказал о ранении далеко не сразу, а через полторы недели. Первые четыре дня альфа провел в больнице, восстанавливаясь, а остальные дни уже лежал дома под строгим контролем Гаспаро. Омега тяжело справлялся с дыркой в спине Чона, часто уходил в себя, смотря в одну точку, или целовал ещё не зажившую кожу каждый раз, когда та попадалась на глаза. Вина всё ещё висела грузом на сердце омеги, а сам Чон бросил попытки отговорить Дона от самобичевания через неделю постоянных уговоров.       Чонгук улыбается другу в ответ, ероша волосы Юнги и смеясь с его бурчания. Наконец-то он может почувствовать себя нормальным человеком, а не калекой на всю жизнь. Сожаления уже хватит, ему хочется наслаждаться тем, что ему удалось вырвать и себя, и Гаспаро из лап Смерти, верным другом преследующей омегу уже десяток лет. Хочется радоваться каждому мгновению и ценить жизнь, ведь однажды он её чуть не потерял.       По пути к беседке у задней стороны поместья Юнги рассказывает обо всём, что происходит на работе. О новых делах, в словах проскальзывают жалобы на начальство и сетования из-за отсутствия отпуска. Майор размахивает руками, хмурит брови и дует губы. Обычно спокойный Мин Юнги в этот день, видимо, решил добавить красок в их встречу. Чонгуку нравится такая непривычная эмоциональность друга, он охотно поддерживает любую тему, смеётся с историй и пару раз хлопает Юнги по плечу. Только сейчас Чон понимает, насколько сильно соскучился по этому.       Когда они подходят к беседке, капитан просит друга загрузить угли в гриль, так как с одной рукой это сделать достаточно проблематично. Юнги помогает развести огонь, разложить тарелки на столе и даже сам вызывается порезать овощи, что уже разложены по тарелкам. Чонгук благодарит его и уходит в дом, чтобы принести мясо. Гаспаро уже должен был выйти из душа и, скорее всего, сушит волосы. Капитан громко предупреждает о том, что Юнги уже приехал, и, вынув из холодильника несколько ёмкостей с мясом, поочерёдно относит их к грилю. Уголь постепенно нагревается, краснея и обдавая лицо альфы жаром.       Следующим подходит Долоре. Не то чтобы ему далеко было идти из своего домика для омег, но, видимо, тот оттягивал момент встречи с незнакомым ему человеком. Он неловко и скомканно здоровается, знакомится с Юнги и уходит в дом. Чонгук поджимает губы, сдерживая смех, ведь таким Эспозито он видит впервые. Юнги на это пожимает плечами и скидывает нарезанные овощи в одну тарелку.       Через двадцать минут, наконец, потихоньку начинают все собираться. Чон наблюдает за всеми издалека, стоя возле гриля и выкладывая на него куски мяса. Гаспаро и Долоре встречают Лудвико, что несёт в руках огромный букет белых роз и какой-то пакет. Росси чмокает Дона в обе щеки, отчего тот морщит нос, и заливисто смеётся, вручая цветы Конти. Омега отмахивается от слов Капо и вырывается вперёд, чтобы унести букет в дом. Долоре кивает на рассказ Лудвико; из-за расстояния не слышно, о чём они говорят, но, очевидно, о чём-то хорошем, раз Эспозито, положив ладонь на предплечье Капо, улыбается.       Последней прибывает чета Ким. Близняшки весело бегут впереди родителей, что, приобнявшись, следуют за ними. С того дня, как Чонгук очнулся в больнице, альфа не видел полковника. У него было три недели подумать обо всём, принять решение — в этот раз ему не хотелось колебаться. Чон подумал о том, что Сокджин заслуживает хотя бы рассказать свою историю, поведать причины своих поступков, даже если их отношения никогда не будут прежним. Сейчас Чонгук не хочет стоять в стороне и ждать, когда проблема решится сама по себе. Он — пара Дона, ему нужно стать лучше для того, чтобы никто не смел в нём сомневаться. Ему хочется знать, почему Сокджин решился на предательство, а потом уже Чон решит, что делать дальше.       Компания собирается очень странная, на взгляд капитана. Члены Коза Ностры и те, кто должен сажать первых. Блюстители закона и убийцы. Очень похоже на какой-то сюрреализм, не укладывалось в голове, но это теперь семья Чонгука. Его близкие люди. Он усмехается своим мыслям и, перевернув мясо, откладывает щипцы в сторону. Альфа слышит, как к нему бегут четыре ножки, и поворачивается к девочкам, опускаясь на корточки. Соль и Луна наперебой ластятся, болтают, толкают друг друга, желая первой быть услышанной.       — Так, давайте по очереди.       Девочки надувают губы и хмурятся, грозясь вот-вот обидеться на Чона, но тот улыбается им так сладко, так приятно, что они не могут себя сдержать. Близняшки с обеих сторон обнимают капитана за шею и сопят ему в уши. Он скучал по ним. Казалось, что они выросли настолько сильно, насколько невозможно вырасти за тот промежуток времени, который они не виделись.       — Девочки, не мешайте Чонгуку. Он закончит с мясом, и вы всё-всё ему расскажете.       Голос Мартины заставляет альфу заломить брови. По ней он скучал не меньше. Стоит ему подняться на ноги, а Соль и Луне убежать в сторону беседки, как Чона обхватили тонкие руки женщины. Альфа видит, как сильно Мартина переживает за него, поглядывая на руку в бондаже.       — Я соскучилась.       Чонгук понимающе кивает и отвечает ей тем же. Мартина для него не просто жена давнего друга. В ней так много тепла и домашнего уюта, любви и заботы, что Чон словно вернулся на десять лет назад. В тот вечер, когда она впервые приняла его в доме как гостя. Как Мартина была участлива и добра. Её цветочное платье приятно контрастировало с костюмом Сокджина, а улыбка мягкая, как материнская.       Капитан отстраняется от женщины и широко ей улыбается.       — Как ты? Как твои анализы? Девочки не сильно тебя тягают из стороны в сторону?       — Всё хорошо, Чонгук. Правда. Соль, как всегда, бунтарка. Пронесла в школу ежа. Не знаю, где она его достала.       Они вместе смеются, смотря на девочку с двумя косичками. Та уже вовсю заграбастала себе дядю Лудвико, уселась на его коленях и что-то с умным видом ему вещала. Луна же держится ближе к Сокджину, из-под ровной чёлки наблюдая за незнакомыми ей людьми. Мартина вдруг вздыхает и шлёпает альфу по здоровому плечу.       — Где Тэхён? Я с ним даже не поздоровалась! — она восклицает, будто сделала что-то некультурное, и взмахивает руками.       В этот же момент Гаспаро выходит через заднюю дверь поместья уже без букета. Мартина замечает его и, ничего не сказав Чону, уносится в сторону омеги. Альфа выразительно смотрит на Мартину и качает головой. У неё энергии всегда вагон и маленькая тележка. Женщина обнимает Конти и, как в день знакомства, хватает под руку, вместе с ним уже направляясь в сторону беседки. Всё понятно, теперь Мартина весь вечер будет рядом с Доном, даже не подозревая о том, кто омега на самом деле. А Чонгук и не расскажет. Никто не расскажет.       Чон, учуяв вкусный запах мяса, чертыхается под нос и поворачивается обратно к грилю, перекладывая с него куски в тарелку, стоящую рядом. Загружая новую порцию на огонь, краем глаза капитан замечает серый костюм. Сокджин в своём репертуаре. На самом деле Чонгук немного завидовал тому, насколько сильно полковнику шли костюмы. Тот всегда выглядел в них статно, властно. Сам же Чон, когда натягивал на себя пиджак, считал, что похож на выпускника школы. Это было странно.       Сокджин ничего не говорит, лишь встаёт рядом, нервирует капитана своим молчанием. Никто из них не пытается его прервать. Их общение прервалось резко и неожиданно, как минимум для Чонгука. Раньше Чон считал, что есть вещи, которые невозможно простить, однако со временем его мнение изменилось. Если человек важен, дорог и любим, ему можно простить многое. Очень многое. Капитан не уверен, что готов простить полковника сейчас, может быть, в будущем они наладят свои отношения. Конечно, как раньше уже ничего не будет. Вернуться к исходной точке невозможно, но возможно начать всё заново. Как старые знакомые, не видевшие друг друга долгое время.       — Виргилио ушёл в отставку после всего.       Сокджин многозначительно машет рукой. После ранения Чонгука его уход из департамента уже не стоял вопросом. Гаспаро с Граво, который улетел в Японию налаживать связи с новыми королями Кобе, сделали всё быстро и гладко. Чон Чонгук умер для всех, кроме полковника и его семьи. Отныне он — Чан Дэ. Та личина, давшая ему возможность зайти в Коза Ностру, осталась при нём. Официальная версия — застрелен под прикрытием, поэтому информация не оглашалась в широких кругах.       — Как он?       Полковник вздыхает, не отвечая. Видимо, не очень. Чонгуку жаль, что его наставник переживает подобный опыт, но так нужно. Уже не изменить ничего. Поэтому Чон просто кивает. Он стискивает в руках щипцы, набираясь смелости задать вопросы, но Сокджин его опережает:       — Не жди извинений, Чонгук, — полковник поворачивается лицом к Чону, и он делает то же самое. — Потому что я не изменил бы свой выбор ни в одной вселенной.       — Не буду врать, я хотел получить эти извинения.       — Я знаю, и я не прошу у тебя понимания или поддержки.       Чонгук пытается найти в глазах Сокджина хоть что-то, пытается объяснить или оправдать предательство, но он не видит ничего. Ни сожаления, ни раскаяния. Это задевает гордость Чона. Разве он не достоин хотя бы жалкого «прости»?       — Чего тебе не хватало? Почему?       Почему ты предал? Почему бросил на растерзание? Почему не объяснил, не рассказал? Почему ты поступил так со мной?       — Мне много чего не хватало, Чонгук, — полковник моргает и отводит взгляд куда-то вдаль. На его лице отображается гримаса боли, которая, впрочем, быстро заменяется злостью, хоть и скрытой. — Я был в долгах, с недосыпом, на нервах с двумя маленькими детьми на руках и болеющей раком женой. Я не пытаюсь оправдаться, лишь даю тебе то, что ты требуешь. Причину. Моя семья — главная причина. Я приходил домой, когда девочки уже спали, уходил, когда ещё спали. Выходной был раз в неделю, и его я проводил в палате Мартины. Страховка не покрывала всё лечение, поэтому я работал на износ. Мне некому было помочь, я чувствовал себя жалким и беспомощным. Я не этого хотел для своей семьи. У меня не осталось ничего, жил на руинах былого счастья и задавался вопросом, когда всё свернуло не туда.       Чонгук старается открыть рот и сказать что-то, но не получается. Он знал, как тяжело полковнику приходилось, но не думал, что тот решил связаться с Америго. Никогда не думал. Чон не подозревал о том, что и сам когда-нибудь переступит порог Коза Ностры. Альфа переводит взгляд на Гаспаро, который широко улыбается Мартине и закатывает глаза, когда Лудвико подкладывает ему в тарелку еду. Смотрит на омегу так, будто видит впервые. Гаспаро Конти или Ким Тэхён — не имеет значения. Этот омега забрал себе сердце Чонгука, носил его с собой везде, куда бы ни пошёл.       Чон понимает, хоть его об этом и не просили. Потому сам жизнь свою чуть не отдал за Дона. Он сам бы сделал тот же выбор, даже если бы и правда умер. Его не волновало ничего в тот момент, когда действовать нужно было на опережение пули. Хоть сто таких бы принял, живым щитом стал бы. Решетом. За Гаспаро и душу Дьяволу продать, и в реку бурную прыгнуть, и гордость выкинуть из груди. Всё, что угодно. Поэтому Чонгук кивает. Да, не извинения. Но причина. Не жадность, не алчность, не хвастовство. Реальная причина. Даже две. Этого более чем достаточно.       — Давай отнесём им мясо, а то они скоро доберутся до пирожных Лудвико. Он этого не простит.       Чонгук смеётся от слов Сокджина и одной рукой подхватывает тарелку, неся её в сторону беседки. Шум и гам наполняет его уши, когда он ставит блюдо на стол, а сердце тонет в теплоте чёрных глаз, смотрящих с искрами в самую душу. Да, пожалуй, причина имеет вес во всём.

Коза Ностра — место гибели надежды. Она же место рождения веры.