Четвёртая стена

В тот странный день стояла невыносимая предгрозовая духота. Плечо Лайта неприятно ныло, боль простреливала от грудной клетки до пальцев правой руки. «Школьный двор? Здесь никого нет в такую погоду... И почему так болит плечо?» — думал Лайт, трогая сустав, пытаясь размять, как после долгой игры в теннис. Один его соперник заставил его быстро дышать и чуть не задыхаться. Он не помнил, кто это был. Но помнил то сковывающее грудную клетку ощущение, когда кровь недостаточно насыщается воздухом. И сейчас ощущение было на грани с тем. Лайт вцепился в железные холодные кольца — звенья забора на опустевшей школьной площадке, изогнул пальцы до боли и не отпускал, вглядываясь вдаль, в вечернее октябрьское небо и уходящий за грозовые тучи закат. Первое воспоминание ударило под дых, Лайт широко открыл рот, пытаясь дышать. Тогда у него тоже не получалось дышать — он просто бежал, сжимая окровавленную руку, без цели, без желания победить. Тогда он — смешно — чувствовал себя впервые настолько живым, настолько искренним и честным с собой. Вряд ли кто-либо когда-то видел его таким. Даже он сам. Лайт сильнее сжал железные оковы, они так напоминали о наручниках. Воспоминания приходили обрывками вместе с холодной камерой и полом в ней, вместе с наблюдающей фигурой детектива с удивительной позой. Затем пробел — и пол, Миками, кровь — его кровь — лицо Матсуды, лицо L... Или это был не L?.. «Я не мог же... Я не мог же умереть?!» Воспоминания приходили не только с болью простреленной руки. Послышался плеск прошедшего дождя — чьи-то босые ноги шли по бетону. — Лайт-кун?.. — позвал голос, как будто приносимый ветром чего-то далёкого, того, что не хочется вспоминать, потому что тогда придётся вспомнить пытки, чувство унижения, но вместе с тем к Лайту приходил вкус игры, азарта и соперничества. — L! Лайт удивлённо обернулся, он помнил, что у детектива, возникшего перед ним и скрывавшегося под прозвищем L, было много имён. — Ты тоже не помнишь, как это произошло? — в ответ на размышления Лайта — задумчивый голос, придающий слишком много значения мыслям и поступкам других людей... — L... L наклонил голову, чёрные волосы, которые вились от влаги, небрежно упали на лицо, бледные пальцы L прошлись по его шее, как будто снимая испарину в смятении, эта встреча принесла много неловкости, выходящей за контекст привычных схем и догадок их отношений. Лайт ощущал, как сердце бешено бьётся от злости, словно у безумца — нет, у Киры, готового записать последнее, так и оставшееся неизвестным имя. — Что ты такое говоришь?! Лайту хотелось спорить и ставить под сомнение искренность L, его до глубины души раздражала та непосредственность, с которой L бросался фактами и фантазиями в лицо. С той же простотой он мог заковать в наручники, не давать воды заключённому под своё наблюдение или казнить единственного человека, который мог говорить с ним о чём-то другом, кроме работы — Лайта Ягами. Но... что-то в этом всём не складывалось, и Лайт это знал: сухая погода и влажная одежда L, его собственная влажная рубашка, пахнущая тем ливнем... — Я говорю, что... — L подошёл ближе, как будто подумал, что его не было слышно, или сделал вид. Детектив почесал за ухом, убирая вьющиеся от влаги пряди, с которых стекала вода, но непослушные волосы выскальзывали между пальцами, и он, оставив эту затею, посмотрел Лайту в глаза. Лайт уловил, как что-то холодное и зябкое скукожилось внутри под его белой, несколько влажной рубашкой— чувство, как будто L его победил. L продолжил: — ... говорю, что я тоже не помню свою смерть. Сейчас L казался вдруг серьёзным, он отвёл глаза от удивлённого лица Лайта и проследил за тем, как кисть Лайта отпускает цепь железного школьного забора. Для Лайта цепь была мучением, для L — его настойчивостью. Но оба вспомнили о ней в тот же момент. Лайт ощутил, как снова не может дышать. Рёбра как будто специально выталкивали свежий влажный воздух, как когда-то выливали из себя кровь. Он приоткрыл бледные губы, чтобы захватить лёгкими глоток. L приблизился, как будто хотел что-то сделать, вместо этого наступил ему на ногу, спешно извинился и стал рядом, . — L! — Лайт огрызнулся, но дышать стало легче. — Извиняюсь, Лайт-кун, я не специально наступил тебе на ногу... Я думаю, действительно больше нет смысла называть меня Рюдзаки, — L поднял полные смысла и грусти чёрные глаза. Но было в них что-то ещё. Ненависть, несущаяся, как скорейшие поезда первого класса. Лайт впервые ощутил, как ком в горле не давал ему дышать настолько сильно, он схватился за пуговицы рубашки, чтобы их расстегнуть. Пальцы соскальзывали, а L чётко наблюдал за этим, анализировал и давал оценку, записывал в свои вымышленные списки и досье. «Бесит. Как он меня раздражает!» — думал Лайт. — Почему? — в противовес Лайт предал своему голосу мягкости, добавил дружелюбия, сейчас вряд ли заметно со стороны, что он задыхается, но это его беспокоило и заставляло прокручивать одну и ту же мысль в голове: «Чёрт возьми, почему я задыхаюсь?!» L стоял и тёр голые пятки об друг друга. Лайт не удержался и бросил презрительный взгляд вниз, чуть не показав L свои расползающиеся уголки губ. «Какой же он идиот!» — думал Лайт. Начался дождь. Лайт ощутил, как на спину падают холодные капли. Внизу, у босых ног L, появились темнеющие, намокающие влажные следы от капель. Капли падали на белую кожу ног детектива, отскакивали и разбивались об бетонный пол школьной площадки. Лайт поднял взгляд и тогда заметил, что к телу L тоже прилипла ткань. «Материал его пуловера хоть и состоит из синтетической составляющей, но большая половина точно натуральная, из-за чего она сильнее впитывает влагу и в ней ему холоднее, — эта мысль отчегото приносила Лайту удовольствие. — Моя рубашка отталкивает намного больше капель. Рубашки всегда практичнее». — Дождь начался... L в своей отстранённой манере описывал происходящее на улице. Моросящий дождь возобновился и с новой силой принялся бить каплями по грудной клетке Лайта, спускаясь дорожками по рёбрам и обжигая выпуклые кости правой руки. — Я думаю, мы здесь уже не в первый раз, Лайт-кун, — L посмотрел на него, его нос казался ещё более забавным, а глаза — большими из-за осевших под тяжестью влаги волос. Лайт тоже это знал, он почувствовал, как вновь сдавливает сердце и становится нечем дышать. Воспоминания прорывались без его желания. Он проваливался в тот момент, когда полз по полу, цепляясь за ноги Рюука, как за свою истекающую 40 секундами жизнь. Лайт невольно вздрогнул всем телом, когда вспомнил, как Матсуда выстрелил в него — ощущения были такими реальными. — Ты дёргаешь плечом, прижимаешь к себе руку и на твоём лице появляются морщины, как будто от боли, — L подошёл к нему, с плеском ступая по появившимся лужам и показал пальцем ему на лицо. — Ты чувствуешь фантомные боли, да? «Да... Ты прав, скорее всего...» — думал Лайт, но он не мог в этом признаться. — L, что за чушь ты опять несёшь?! — Лайт со шлепком, резко отодвинул его руку. «Неужели мы...?!» — вопрос, пугающий и острый, как края листов Тетради Смерти, повис в сознании Лайта. — Мы умерли, ведь так? — L закончил его мысль за него. L всматривался в затянутый тучами грозовой горизонт, затем резко повернулся и вытянул указательный палец вперёд, барабаня каждое слово по груди Лайта, который расхлопнул от замешательства глаза. — Я — L, ты — Кира. Мы оба умерли, это факт и с ним не стоит спорить, — указательный палец застыл на мокрой рубашке Лайта прямо посреди его груди. — Но вот что мне хотелось бы разгадать, так это, как... — Перестань нести этот бред! — Лайт схватил его за оказавшиеся ледяными пальцы и отдёрнул от себя. — Тебе нужны доказательства? — L крайне озадаченно приложил большой палец к губам. — Я сыт по горло твоими доказательствами! — Лайт прикрикнул, разбивая шум дождя, в его жестах была давно забытая обоими подростковая агрессия. Но от цепкого взгляда детектива не ускользнуло то, что выглядел Лайт Ягами старше того возраста, когда... Когда они говорили в последний раз. — Лайт-куну нужны доказательства, что он Кира... — L как будто не слышал его и в голове разбрасывал файлы по воображаемым папкам на рабочем столе. — L, хватит, я не Кира! Даже если мы умерли и... — Лайт оглянулся и продолжил: — ... оказались здесь — я даже не знаю, что это за место, L! Я готов называть тебя Рюдзаки — только поверь мне! Голос Лайта срывался, L его поведение счёл похожим на портрет истерика — в 60%. Но когда Лайт положил ему руки на плечи и умолял ему поверить, L даже не дрогнул, лишь поймав себя на желании поверить и тяжёло вздохнул. — Я не могу тебе поверить, Лайт-кун, хотя и хотел бы. Я почти на 90% уверен, что убил меня именно ты.