Понедельник начинается с сюрпризов

Павлу безумно захотелось к Якову и Анне в Затонск, откуда он только что вернулся. Он был готов снова спать на старом не особо удобном диване в их гостиной, мыться в тесной, переделанной из кладовки ванной комнате в корыте, заменявшем ванну, мыть у них на кухне посуду, грея для этого воду на плите, да хоть подметать двор у старого сарая - лишь бы быть рядом... просто быть рядом... и быть Павлом, Паули, Павлушей... а не князем Ливеном и заместителем начальника охраны Императора... Но к его огромному сожалению, пока это было невозможно... Поскольку у подполковника Ливена были обязанности, черт бы их побрал... обязанности, которыми он, несмотря ни на что, манкировать не мог... Павел Александрович встал, чтобы размять ноги, и прошелся по кабинету несколько раз туда-сюда, держа в руке бокал с Анжуйским. У комода он посмотрел на свою фотографию с Яковом, к которой проявляли интерес его визитеры. Ему показалось, что племянник на портрете подмигнул ему, но он понимал, что, скорее всего, это произошло из-за колебания пламени в керосиновой лампе. Однако, он подмигнул ему в ответ: - Ну, хорошо, уговорил... Ты прав, до опьянения даже после коньяка мне еще далеко... Тогда за твое здоровье, мой родной. И за здоровье Анны, конечно, - Павел чуть прикоснулся краем бокала к рамке фотографии, и послышался тихий мелодичный звон. - А мысли – ты же знаешь, они вовсе не от хмеля, а потому что я тоскую по вам... по вам обоим... – он допил вино, собственно говоря, там и пить-то было нечего, и налил себе еще. Ливен раздвинул плотные шторы и приоткрыл окно, чтобы проветрить кабинет. Вдруг ему показалось, что прохладный ночной воздух принес запах французского мыла, кусочек которого он положил в сундучок Анны и которым сам пользовался в Затонске, смывая пот от выходившего из него духа Александра Второго. Вероятно, ему это просто почудилось, поскольку он только что думал о непрезентабельной ванной комнате в доме Штольманов, нисколько его не смущавшей. Он приблизился к подоконнику вплотную, чтобы его лицо обдула прохлада, и теперь его ноздрей коснулся аромат духов Анны, подаренных им ей. Анна сравнила их с «Утром» Грига, которое он играл для нее... Скорее всего, ему просто хотелось вдыхать запахи, которые были связаны у него с Анной, потому что они давали ему успокоение... Однако, к запаху прибавился звук смеха, и, выглянув из окна, Ливен увидел, что чуть в стороне от него стояла парочка - офицер обнимал свою спутницу, и они хихикали. Павел почувствовал, что запах духов дамы был похожим, но отнюдь не точно таким же, как его подарок Анне. Молодые люди заметили его, еще больше засмеялись и побежали по Миллионной в сторону Зимнего. Павел постоял немного, смотря на уличный фонарь. Его маленькая луна напомнила ему луну на картине Айвазовского, висевшую в его спальне в усадьбе в Царском селе, куда он робко пригласил Анну посмотреть на нее. Тогда Анна сравнила полотно, где был изображены парусник и лунная дорожка на море от ночного светила, с «Лунной сонатой», только в красках. Парусник на картине напоминал ему тот, что был выгравирован на его любимом хрустальном бокале, наполненном Анжуйским. Повернувшись к столу, он определил, что после яркого света фонаря света керосиновой лампы ему было недостаточно. Обычно этого хватало для раздумий, и живое пламя внутри стекла, на которое он иногда смотрел, порой помогало ему в размышлениях. Но сейчас он чувствовал, что его глаза устали, а ему еще предстояло изучить оставшиеся документы. Павел закрыл окно, задернул его двойными шторами и снова занял место за письменным столом. Он погасил керосиновую лампу, и тут же его нога нашла латунную педаль под столом. Раздался щелчок, и через мгновение часть поверхности стола из мореного дуба отделилась на линии зеленого сукна и ушла под столешницу, а из недр стола выплыл Gelenkarm* из вороненой стали c изумрудным стеклянным абажуром, и яркий электрический свет высветил бумаги, лежавшие на нем. Появлению электрической лампы в кабинете Ливена предшествовала целая эпопея. Все началось с того, что однажды, когда он был в Гатчине в кабинете Александра Третьего с докладом, к Императору зашел Великий Князь Константин Константинович и сказал, что хотел бы поговорить об одной деликатной ситуации. Павел Александрович хотел выйти, но Великий Князь попросил его остаться.  - Костя, слушаю тебя, - Александр Александрович поднял глаза от докладной записки. - Что у тебя произошло? - Саша, у меня при переустройстве Мраморного дворца пропали старые, давнишние бумаги. - Какие именно? - Ммм... личного характера. Очень личного. Мне не хотелось бы вдаваться в подробности... Александр Третий понял все и без подробностей: - Костя, если ты не можешь обуздать порывы своей натуры, то хоть не делай записи о них!! Ты хоть понимаешь, что может статься, если кто-нибудь это использует?! - Понимаю – тяжело вздохнул Великий Князь, поэтому и пришел к тебе... Обратиться для этого к полиции или жандармерии я, как ты догадываешься, не могу... Одна надежда на тебя... - Ты надеешься, что я брошу государственные дела и буду бегать по Петербургу и разыскивать твои... эротические стишки?! – с сарказмом задал вопрос Император. - Там не стихи... там... мысли... - признался Константин Константинович, крутя пуговицу на мундире. - Ах, мысли!! А где твои мысли, точнее мозги были, когда тебе в твою пустую голову пришло доверять это бумаге?! - Ну, надо же мне как-то... каяться... К батюшке на исповедь ведь с таким не пойдешь... - И то верно... – нехотя согласился Государь. - И что ты от меня хочешь? - Я хочу Ливена... - Ливена хочешь? – с издевкой переспросил Александр Александрович. - Значит, дорогой кузен, своего Преображенского полка тебе уже мало... как и случайных связей... Нет, Павел Александрович, конечно, очень привлекательный мужчина, в этом нет никакого сомнения, но вот ты ему нужен как собаке пятая нога! Он от навязчивых дамочек не знает, куда деться, хотя всем им известно, что он любовницу имеет. Еще ты! Угомонись!! - Саша, зачем ты так со мной... да еще в присутствии князя, - подавленно произнес Константин Константинович. - Ну, Павел Александрович на меня точно не в обиде... в отличие от тебя. А что ты ожидал? Ты заявляешься ко мне с такой... ошеломительной новостью, а мне даже пар выпустить нельзя?!  Как-то на донесение, попавшее к нему от Червинского, другого заместителя начальника своей охраны, относительно того, что Великий Князь Константин Константинович снова был инкогнито в сомнительных местах, Император заметил, доверительно глядя на подполковника Ливена: «В сравнении с другими Великими Князьями Костя хоть службу свою несет достойно, из казны не ворует и не разоряет ее, семьянин и отец хороший, с балеринами открыто не сожительствует, вереницы ублюдков с ними не плодит и бит ими не бывает... Если бы еще не этот его порок... но опять же, хоть на всеобщее обозрение его не выставляет без всякого стыда, как другие, и то уже хорошо...»  Александр Третий повернулся к Ливену: - Пал Саныч, Вы ведь на меня не серчаете? Или я все же... перешел границы? Павел понимал, что Александр Александрович не смог сдержаться, и что его имя просто подвернулось ему под руку, точнее, попало на язык. - Нет, Государь, я ценю, что Вы такого высокого мнения о моей внешности, хотя для моей службы это не главное. - Вот видишь, Костя, хоть у кого-то есть здравомыслие... Павел Александрович, что скажете насчет создавшейся ситуации? - Приятного, конечно, мало... риск большой... Подполковник Ливен обратился к Великому Князю: - Надеюсь, Ваше Императорское Высочество, Вы не упоминали в записях имен? Чтобы можно было найти эти персоны? - Нет, - покачал тот головой. - Тогда не все так печально и безнадежно. В крайнем случае дневник можно будет выдать за фальсификацию, подделать почерк не проблема. - Да, это так. И все же бы я хотел получить его обратно... Я очень на Вас рассчитываю, Павел Александрович... Павел Александрович знал, почему Великий Князь не стал обращаться к нему напрямую, хоть и знал, что он сделал бы все от него зависевшее в любом случае. Константин Константинович считал недопустимым утаивать от Государя инцидент, лучше признаться самому, чем его кузен узнает об этом от заместителя начальника своей Охраны – о подобных происшествиях подполковник Ливен был обязан докладывать Императору на случай, если их последствия нельзя будет предотвратить. Ливену с помощью Демьяна и своих агентов потребовалось совсем немного времени, чтобы найти злополучную тетрадь. Павел долго смеялся над парадоксальностью сложившейся ситуации. Тетрадь выпала из тайника, когда рабочие случайно нажали на одну из деревянных панелей, и была присвоена не из-за скандального содержания, за которое можно было выручить поистине немалые деньги, а из-за дорогой обложки из тесненной телячьей кожи, с серебряными уголками. Поскольку она была далеко не новой и потрепанной, рабочий, нанятый выносить строительный мусор, решил, что ее попросту выбросили за ненадобностью или забыли о ней, и засунул себе за пазуху. Несколько листов к моменту обнаружения дневника уже пошли на растопку печурки в его комнатенке. Он еле умел читать, поэтому даже не пытался разобрать, что там были за закорючки. Говорят, что знание – сила, но незнание, вернее, малограмотность рабочего оказалась в данном случае не недостатком, а огромной удачей для заместителя начальника охраны Императора. Перед тем, как вернуть ее неосторожному владельцу, Павлу Александровичу пришлось прочесть ее содержимое, не из любопытства относительно пороков Великого Князя, а для понимания масштабов катастрофы, которая могла бы произойти, если бы дневник попал в недобрые руки. В записках не было описаний чувственных наслаждений, а были лишь выплески эмоций в виде покаяния и самобичевания. Ливен не осуждал Великого князя за его склонность, как говорится, против природы не попрешь... ну, или по крайней мере не всегда... Однако, он не мог искренне сочувствовать ему, не по той причине, что он грешил, а потому что стенал, списывая все на свой порок и не предпринимая ничего, чтобы найти хоть какой-то пригодный вариант с целью облегчить свою участь и сократить вероятность урона для себя самого, своего семейства и престола, а планомерно занимался саморазрушением. Великий Князь пытался, можно сказать, навязать Ливену вознаграждение, от чего он наотрез отказался, обосновав это тем, что он не предотвратил никакой трагедии. Константин Константинович возразил, что если бы тетрадь не нашлась, он жил бы в постоянной агонии из-за страха разоблачения, что сказалось бы не только на нем самом, но и на его семье. Да и рабочий мог попытаться продать одну обложку, однако, у него ее согласились бы купить только с самой тетрадью, и тогда последствия могли бы быть какими угодно, вплоть до самых плачевных. Ливен посмеялся про себя еще раз – он сам сделал это, заплатив мужику десять рублей за обложку с оставшимися листами, а кроме этого посоветовал ему сменить не только место работы, но и жительства. Рабочий побожился, что завтра же с утреца поспешит на Апрашку справить сапоги со скрипом да тальяночку с колокольцами и сразу поедет на чугунке к брательнику в Тверь. По прошествии времени Александр Третий поинтересовался, не хотел бы Павел Александрович иметь у себя дома электричество, как уже было в Зимнем. - Ваше Величество, я - Ливен, а не Юсупов, чтобы освещать свой особняк электричеством с помощью паровой машины, - попытался отшутиться он. - Но на одну лампочку ведь средств у вас хватит? Или Вы, Пал Саныч, бедствуете сейчас? Неужели новости о том, что Вы проиграли свое состояние в карты, дворцовые сплетники еще не успели донести мне? – в том же тоне задал вопрос Император.  - Да, разумеется, для одной лампочки средств у меня более чем достаточно, - ответил Павел Александрович, не совсем понимая, куда клонит Император. - Вот и хорошо. Значит, все решено. Ливен был еще в большем замешательстве: - О чем Вы, Ваше Величество? - О том, чтобы соединить Ваш кабинет на Миллионной электрическим кабелем с Мраморным дворцом. Мы уже обсудили это с Костей, это вполне выполнимо. - Государь, даже если это технически возможно, для одной лампочки тянуть кабель – это... неразумно... Это слишком большие расходы... - А кто говорит о том, что эти расходы лягут на Ваши плечи? Это забота Константина Константиновича. Вы же сами знаете, что все имеет свою цену, в том числе беспечность и глупость. Пусть Косте это будет уроком. Да и на потакание грехам меньше денег останется. Ливен подумал, что, судя по тому, во сколько обойдется эта авантюра, грешить Великому Князю будет не на что. И тем не менее он решительно сказал: - Александр Александрович, я не могу принять этого! Александр Третий ответил таким же твердым голосом: - Павел Александрович, не забывайте, что Вы - не только мой разум, но и мои уши и глаза. А я предпочитаю бережно относиться к своему инструментарию. К чему Вам портить глаза за чтением бумаг по ночам, если можно создать для этого более комфортную обстановку? Ваше Сиятельство, как я уже сказал, это вопрос уже решенный и дальнейшему обсуждению не подлежит. Если Император обратился к нему по титулу и таким тоном, тут уже не было никаких шансов для переговоров... или компромисса. Павел рассказал Дмитрию о намерениях Императора, разумеется, опустив мотив, по которому Александр Третий решил воспользоваться Мраморным дворцом, озвучив только то, что он хотел подольше сохранить его зрение для работы ночами, и заметив, что ему было немного не по себе от такого чрезвычайно щедрого предложения монарха. Дмитрий поддержал стремления Александра Третьего провести электричество в дом на Миллионной: «Паули, Император бы не предложил тебе это за твои очень выразительные зелено-голубые глаза. Он предложил тебе это потому, что ему важно, что и как они видят. Не упрямься, если можешь отсрочить тот момент, когда тебе придется читать бумаги в очках или пенсе как мне». Согласившись на проведения кабеля, Ливен в первую очередь озаботился тем, что это должно было оставаться в тайне. Он не хотел, чтобы визитеры знали об его исключительном положении. Следовательно, он должен был подумать о том, куда можно было спрятать лампу, чтобы быстро доставать и убирать ее. Самым подходящим ему показался вариант скрыть ее в огромном массивном столе. Он обратился к Фридриху Мельцеру**, в чьей мастерской был сделан его стол, с вопросом, возможно ли будет установить туда Versenmechanismus***, и многое ли придется переделывать для этого. Мельцер ответил, что нужно будет только сделать не такой глубокой одну тумбу, чтобы за ней оставить место для откатного люка. Лампу можно будет выдвигать нажатием на резную кромку стола, как и при открытии одного из потайных отделений. Но Павел Александрович пожелал, чтобы вместо этого установили латунную педаль, как у рояля, чтобы не занимать руки, когда ему будет нужно перекладывать бумаги на столе. И Мельцер согласился, что так будет еще удобнее. Когда Павел делал один из эскизов лампы для инструментальной мастерской Siemens & Halske****, которая согласилась взяться за работу, Дмитрий улыбнулся: -  Паули, и почему мы не отдали тебя вместо Пажеского корпуса в инженерное училище? -  Потому что романы Дюма я предпочитал трактатам по инженерным наукам, - ответил он улыбкой на доброе подначивание брата. Павел Александрович, на этот раз при ярком свете, еще раз прошелся глазами по листам письма м-ль Шебеко – ничего примечательного, ни водяных знаков, ни оттисков, лишь смятые по отдельности листы, на которых кое-где осыпались чернила. Он перешел к следующему посланию. Это было короткое письмо, не чета тому, в котором растекалась мыслью по древу Варвара Игнатьевна. Оно было написанное размашистым, неразборчивым почерком, какой был у Екатерины Михайловны, многолетней любовницы, а затем морганатической жены Александра Второго. Мой любезный друг! Глубоко опечалена Вашим известием о гибели К.В. Это большая утрата как для нас, так и для наших друзей из Туманного Альбиона, так высоко его ценивших. Какая нелепая смерть! Храни Господь его душу! Вы, случаем, не знаете, кто унаследует его состояние? Возможно, он разделяет взгляды князя, тогда хотелось бы надеяться, что если он и не станет его заменой, то внесет свой посильный вклад в дело, которому был предан К.В. Благодарю за Ваше беспокойство о моих детях. На днях получила весточку от моего обожаемого Гоги. Как же страстно я желаю, чтобы он не учился сейчас в Сорбонне, а занимал Российский трон, как мечтал его отец Александр Николаевич. И как хотели бы этого Вы сами, mon amie. Вы заверили меня, что подобное возможно при определенных обстоятельствах, которые, однако, Вы не решились тогда мне раскрыть, говоря, что пока не время... Как поживает Ваш милый protégé monsieur Olivier, о котором Вы так лестно отзывались прошлой осенью? Он по-прежнему подумывает о том, чтобы перебраться в Ниццу в ближайшие пару лет? Коли так, полагаю, в моем окружении прибавится еще одна приятная особа. Хотя я понимаю, что поддерживать связь для нас весьма затруднительно, я уповаю на то, что Вы сможете найти надежный способ послать мне добрую весть. Павел Александрович хмыкнул. Так вот откуда тянутся ниточки, откуда вьется паутина! Из Ниццы! От Светлейшей Княгини Юрьевской, которую Александр Третий прилюдно называл тварью, а наедине с подполковником Ливеном узаконенной бл... Ливен, как и Император, считал, что эта порочная, бесстыдная связь была ничем иным как похотью и одержимостью с одной стороны и похотью и корыстью с другой. Как бы Ливену ни хотелось, он не мог оставить Александра Третьего в неведении ни относительно этого, ни причастности Долгорукой, Шебеко и Нежинской к печальному концу жизни угасавшей Марии Александровны. Несмотря на то, что он постарается преподнести новости монарху в самых нейтральных тонах, он понимал, что Александр Александрович будет в ужаснейшем состоянии. У Ливена перед глазами была сцена: Император будет отхлебывать из фляжки, которую имеет обыкновение держать в сапоге, и курить у окна. А когда снова займет место за столом, горестно промолвит: «Паули, за что мне все это?» Павел положит руку на его могучее плечо в ношенной тужурке, как это уже не раз бывало, и тихо скажет: «Саша, я знаю, как у тебя тяжело на сердце... Тебе нужно помолиться о матушке... А мы, мы справлялись и не с таким, справимся и с этим сейчас... Подумай о случае с Калиновской, вот там могла бы быть настоящая катастрофа. А здесь что? Ожидаемые от алчной, беспринципной бабы козни...» И Александр ответит ему: «Паули, ты как всегда прав... но это все равно причиняет боль...» Император допьет водку из баклажки и в сопровождении заместителя начальника своей охраны пойдет в домовую церковь при дворце... Павел Александрович переместился в своих мыслях из Гатчинского дворца к себе в кабинет. Похоже, одним из руководителей или вдохновителей преступного сообщества являлся конфидент Юрьевской. Как могло произойти, что Юрьевская, которая была под постоянным надзором агентов Рачковского***** и завербованных им местных чинов, контролировавших, как казалось, каждый ее шаг, могла состоять в переписке, о которой не было известно ему, еще предстояло разобраться. Кто вместо того, чтобы, как говорится, ловить мышей, проспал их - проспал будучи под алкогольными парами или в кровати у любовницы... или потому что так кому-то было нужно... Вероятнее всего, агенты упустили тот момент, когда письмо Юрьевской было переправлено в Париж или Женеву через ее секретаря Мартынова******. Разоблачить группу народовольцев в Париже, готовивших покушение на Александра Третьего*******, Рачковский смог, а эту связь Юрьевской проглядел... Может, и проморгал, потому что уже был плотно занят этим делом... Ливен вгляделся слово с краю листа послания – нет, ему не показалось. В нем на букве «а» была крошечная дырочка. Он поднес лист бумаги к лампе, и на нем появились четыре ярких точки, расположенных симметрично. Если бы не свет электрической лампы, он бы мог этого не заметить. Или, что более точно, не заметить так быстро. Павел сложил лист и убедился, что это были не случайные повреждения, проколы совпали, они были сделаны иглой, когда письмо зашивали в одежду – либо в полу сюртука, либо в юбку платья. Павел Александрович исследовал проколы с помощью лупы, он обратил внимание на то, что в одной дырочке застрял кусочек ворсинки. Ее нужно будет изучить под микроскопом завтра при дневном свете. Конечно, скорее всего, это не даст ничего нового, но оставить что-то непроверенным – значит, дать себе основания сомневаться в том, все ли он сделал для того, чтобы достичь максимального результата. Положив письмо на зеленое сукно и убрав лупу в ящик стола, Ливен откинулся на спинку кресла. Он подумал о тех персонах, что были упомянуты в письме Юрьевской. К.В. вне сомнения был князем Кириллом Владимировичем Разумовским, благосклонно относившимся к открытой, порочной связи Александра Второго с Катей Долгорукой, поскольку не раз получал через нее милости от Государя, потерявшего разум от похоти к молоденькой пылкой, безотказной (но вертящим им как ей вздумается для своей выгоды) фаворитке. Возможно, Разумовский и был любовником адресата Шебеко, он же и подобрал ее письмо к своей любовнице, не отличавшейся ни благоразумием, ни осторожностью, и сохранил его до тех времен, когда оно могло бы ему пригодиться. Например, для привлечения Нежинской в свой стан. А после его смерти оно (как скорее всего и еще что-нибудь) было либо украдено из особняка князя, либо куплено у слуг. Павел Александрович не верил, что Нежинская была любовницей князя Разумовского. Может, он, так сказать, и опробовал ее прелести разок-другой, чтобы удостовериться, что она способна ублажить мужчину, которого они потом намеревались либо использовать, либо дискредитировать. Но не более того. Не с его самолюбием и высокомерием довольствоваться тем, что другие истерли до дыр... точнее, наоборот... Вероятно, любовную связь они разыгрывали для публики, чтобы не казались подозрительными их тесные взаимоотношения, целью которых на самом деле был шпионаж и криминальные делишки.  А дуэль из-за нее с каким-то чиновником по особым поручениям? Ливен нехорошо усмехнулся. Помилуй, Господи, ну, не из-за потаскухи же, и не с тем мужчиной, который, хоть и был дворянином, для Его Сиятельства был чуть выше холопа. Это же не законный князь Ливен, как он сам. Просто Штольман слишком близко подобрался в расследовании к их грязным делам, и его нужно было обезвредить. Можно, конечно, было убить – благо, подручные для таких поручений имелись, тот же Лассаль, но поднялась бы ненужная шумиха. Убить на дуэли – опять же, привлечь излишнее внимание. Хотел бы Разумовский убить – убил бы. Оружием он владел прекрасно, промахнуться не мог, разве что, если бы его подвел дуэльный пистолет. Значит, Штольмана он намеренно только ранил. Поскольку ранить, чтобы вывести его из игры сначала на время, а затем и навсегда - весьма подходящий вариант. Нужно было лишь подождать, когда чиновнишка, посмевший стреляться на дуэли, да еще и с князем, за такую дерзость будет наказан по всей строгости – если не изгнан из полиции, то сослан в Сибирь или на Камчатку, где он не будет представлять никакой угрозы. Но вот же незадача – тайный кровный отец Штольмана, прося за него, оббивал пороги у сильных мира такой величины, для которых и князь Разумовский был не выше Штольмана. А ушлый полковник Варфоломеев подсуетился, чтобы Штольмана сослали в тот городок, где была усадьба Разумовского и... полигон, к которому проявляли большой интерес друзья князя... Но Разумовский, видимо, считал себя не менее изворотливым и отправил в Затонск Нежинскую... Павел покачал головой, сколько же времени у Якова не было женщины, что он повелся на такую прошмандовку, и не просто повелся, а состоял с ней в связи несколько месяцев, пока дурман сладострастия не стал развеиваться, пелена спадать с его глаз, и он не прозрел... Или лучше сказать, не протрезвел? А ведь, казалось бы, умный мужчина... однако, как видится, к сожалению, не всегда думающий головой... Ладно хоть хватило ума несмотря на плачевный опыт с Нежинской довериться Анне и не упустить свое счастье... Если про роман Разумовского с Нежинской Ливен не верил, то в искренность брачных намерений Его Сиятельства по отношению к барышне Мироновой поверить бы мог. В конце концов почему бы князю не первой молодости не решить жениться на провинциальной дворяночке для создания семьи, пусть барышня и не его круга, а всего лишь дочь адвоката... Зато молодая, красивая, здоровая, такая должна родить ему крепких наследников. А что до высшего света – так воспитание и образование имеются, приодеть ее соответственно положению княгини, и в гостиных, и в салонах Петербурга не будет уступать другим светским красавицам, а многих и обойдет. Иные мужчины еще и завидовать будут, что князь отхватил такую женушку. В общем, не самая неподходящая партия даже для князя, который заинтересован в браке с молодой женой и в потомстве от него... И беря во внимание все вышеупомянутое, Павел мог бы даже принять на веру то, что титулованный сосед Мироновых Кирилл Владимирович сделал Анне Викторовне предложение с чистым сердцем... если бы та не была медиумом... А медиум Его Сиятельству был нужен гораздо больше, чем жена... Павел Александрович взял бокал с вином и еще раз посмотрел на письмо. Его взгляд зацепился за имя, написанное по-французски, Оливье. Самое обычное имя, однако, в нем было что-то, что привлекло его внимание. Olivier, Oliver на языке Туманного Альбиона, который поминала Юрьевская. Оливер... Кромвель. Кромвель, якобы куратор Магистра из полиции Петербурга, имя которого назвала Анна, когда в Царском Селе рассказывала ему о нападении на нее умалишенного сектанта, а позже в Затонске упоминала вместе с Яковом. Оливер, от латинского "оливковый". Оливковым венком победителей награждали Древней Греции... а в Древнем Риме - лавровым... Ливен поперхнулся Анжуйским. Неужели все так просто? Неимоверно просто? Разгадка, можно сказать, лежала на поверхности, напрашивалась сама! Лавров!! Лавров, кузен Перовской, приятель Полянского, предлагавший ему жениться на ней, но не ставший настаивать на этом. Наиприятнейший, приличный мужчина по мнению Владека Стаднитского. Ничем не примечательный служащий Министерства юстиции, поигрывающий иногда в карты и представивший Полянскому своего сослуживца Михаила Ивановича. Присутствующий на играх, когда Измайлов с Бессарабовым облапошивали картежников. Предложивший Магистру, как предполагал Павел Александрович, в обмен на его услуги якобы сделку со следствием. Неудивительно, что Магистр не ожидал подвоха от знакомого и принял его условия, а затем не выдал его Штольману, не раскрыв его личности, а лишь озвучив его прозвище. Анна сказала, что дух магистра подтвердил, что он говорил правду. Но правду ли? Дух человека, которого ни в коем разе нельзя было назвать честным, который по сути жил ложью, обманом других людей, мог, как ему казалось, также вводить в заблуждение. Чьим протеже был Лавров? Кто упоминал о нем Юрьевской? Это несомненно была персона, занимавшая высокое положение в обществе – сановник, титулованный аристократ, приближенный одного из Их Императорских Высочеств... Кто именно - Ливену это еще предстояло выяснить. Но уже сейчас ему было понятно, что Лаврову была нужна часть состояния Полянского, а его хозяевам - заводик, расположенный в стратегическом месте. Вполне вероятно, что он рассчитывал поселиться в Ницце именно на деньги Полянского, которые бы унаследовала его вдовая кузина. Ведь, скорее всего, именно он бы обеспечил ей безбедное будущее, пристроив за владельца заводов, газет, пароходов, точнее, заводов и фабрик... а затем устранив его. Устранив не своими, а чужими руками... Хорош же он был, спрашивая, не обращался ли Полянский к Лаврову насчет личности Измайлова... Обратись Полянский к нему тогда, скорее всего, Илье Анатольевичу могла бы уже не понадобиться защита князя Ливена... Как полагал Павел Александрович, имя Жиляева, который приходил с требованиями к Полянскому перед своим отъездом в Тулу, Лавров назвал Илье Анатольевичу вовсе не из желания помочь или же выглядеть перед ним искренним, а потому, что судьба Жиляева уже была предрешена. Жить ему оставалось совсем недолго. И то, что Полянский узнает, кто он такой, больше не имело значения... Завтра же нужно будет приставить агентов к Лаврову.