Понедельник начинается с сюрпризов

Павел Александрович перевел разговор с Елизаровым на другую тему: - Поручик, когда Вам приказано отбыть в Тверь? - Если требуется передать от Вас что-то срочное, то сразу же. Если нет, то завтра днем или вечером. - Я не намерен держать Вас в ожидании, пока я знакомлюсь с содержанием документов. - Ваше Сиятельство, я готов ждать сколько нужно. Для этого я и прибыл. - В этом нет необходимости. Вы можете располагать собой как угодно. До утра я вряд ли смогу определиться. - Хорошо, тогда я приду утром, в тот час, что Вы назначите. - И куда Вы сейчас, на ночь глядя? - По городу погуляю. Я в столице не был с того времени, как учился здесь на жандармских курсах. - И забредете еще ненароком, куда не следует, где не посмотрят, что на Вас жандармский мундир... А то и того хуже, пострадаете как раз от того, что его носите. - Ну, в гостиницах неподалеку место поищу или меблирашках, на несколько часов-то и они подойдут. - Нет уж, голубчик, так не пойдет, я за Вас отвечаю. Я Вас устрою на ночь в своем доме. - Как это можно, Ваше Сиятельство? - оторопел Елизаров. - Не полагается такое. - Здесь я решаю, что полагается, а что нет, - твердо произнес князь Ливен. - А как же Ваша супруга? Вдруг Ее Сиятельству не понравится, что в доме посторонний человек? Я бы не хотел причинять Вам беспокойство. - Я женат на свой службе, которая за столько много лет давно свыклась с беспокойством. Следуйте за мной. В квартирке, где жили Демьян и Матвей, была маленькая гостиная, там же проводили время Трофим и Харитон, которые обитали в комнатах над каретным сараем. Туда Ливен и привел поручика. - Вот здесь на диване можете заночевать. Не самое удобное место, однако, другого предложить не могу. Но, как Вы видите, тут довольно уютно. - Премного благодарен, Ваше Сиятельство. Гораздо лучше, чем в меблирашках. Князь Ливен рассмеялся про себя, его дом с меблированными комнатами еще никто не сравнивал. Понятно, что поручик ляпнул это от смущения. - Это вне всякого сомнения, клопов и вшей в моем доме не водится, и белье чистое, - со всей серьезностью произнес он. Доставая из комода постельные принадлежности, Павел Александрович неосторожно задвинул ящик. На шум из соседней комнаты вышел помощник князя в пижаме и сонным голосом спросил: - Ваше Сиятельство, стучали? Случилось что? Или по делу архиважному, что с господином ротмистром обсуждали, наконец решение приняли, и действовать незамедлительно нужно? Так я быстро соберусь, одна нога здесь... - Пока не знаю. Утром будет видно. А пока поручика нужно на ночь на постой определить. Найденов пробормотал: - За что же Вас, Ваше Благородие, в чине понизили? Видать, за весть недобрую? - Демьян, окстись! Ты спишь все еще что ли? Демьян присмотрелся к жандарму и сказал себе под нос: - Не, тот постарше был... Ваше Сиятельство, каюсь, обознался я. - Я это уже понял. Раз уж встал, покажи поручику, где что, да накорми или хоть чаем напои. От чая Елизаров отказался, сказав, что после этого не сможет заснуть. - Дело Ваше, поручик. Тогда отдыхайте. В семь прошу Вас быть у меня в кабинете. - Так точно. - Саблю и револьвер на ночь придется сдать. Получите утром. Поручик Елизаров не стал пререкаться - кто он такой, чтобы спорить с Заместителем начальника охраны Императора? У Его Сиятельства в доме свои порядки. Он подумал, что подполковник Ливен мог потребовать и у генерала сдать оружие, а тут и вовсе незнакомый младший офицер, мало ли что... Елизаров без разговоров протянул оружие Найденову. Павел Александрович снова про себя усмехнулся – в пижаме и с револьвером и саблей Демьян смотрелся нелепо и в то же время воинственно – словно он вознамерился дать отпор ночному грабителю. Ливен пожелал обоим покойной ночи и вернулся в свой кабинет. Покой ему самому даже не снился. До сна еще нужно было изучить бумаги, которые отправил ему Левенталь, и все обдумать. Последнее он нередко делал под пару бокалов анжуйского. Латинская пословица гласила «in vino veritas, in aqua sanitas», то есть, вине - истина, в воде - здравый смысл. Для него же в вине было и то, и другое – и истина, и здравый смысл. Он никогда не перебирал с вином, когда нужно было иметь ясную голову. Оно помогало ему расслабиться, особенно в конце тяжелого дня, такого как этот – трудного и бесконечного, и выкинуть из головы вопросы и проблемы, которые могли крутиться в ней, и тем самым мешать размышлять о том, на чем нужно было сосредоточиться. Это, в свою очередь, улучшало мыслительную деятельность и способствовало появлению как логически обоснованных, так сказать, предсказуемых умозаключений, так и тех, которые являлись результатом «озарения». Сегодня будет достаточно и одного бокала - он уже выпил коньяка за упокой души Серебренникова. И хотя он не почувствовал после этого ничего, лучше было ограничить себя несколькими глотками. Открыв шкаф, он немного постоял, думая, какому анжуйскому отдать предпочтение - белому сладкому или розовому полусладкому, но, принимая во внимание, что за день он уже съел достаточно десертов, остановил свой выбор на Rosé d'Anjou и наполнил им любимый бокал с парусником*. Павел Александрович сел за стол и, пригубив вино, вскрыл конверт. В нем было несколько листов бумаги, он развернул те, что лежали сверху, сложенные вместе. Это было длинное, на несколько страниц письмо. Моя милая Мими! Наконец-то ты сподобилась написать мне! А то всего второе письмо за год. Первое, как только мы приехали в Ниццу, и это сейчас. Понимаю, что счастливые часов не наблюдают, и что ты отдаешь всю себя роману с душкой князем, но, тем не менее, не следует забывать своих подруг. Надо признать, ты ухватила фортуну за хвост в весьма подходящий час. Пусть барон и не был завидным мужем, но ты удачно воспользовалась случаем и распрощалась со службой незадолго до того, как она превратилась в ту, что, вне сомнения, стала бы тебе ненавистной. Да и протерпела ты старика всего пару лет, а теперь можешь жить в свое удовольствие. Питаешь ли ты надежды стать княгиней? Согласна, что до Лондона новости доходят поздно, да и далеко не всегда в том виде, как это было на самом деле. Относительно того, о чем ты спрашивала. Нет, граф К. погиб не на дуэли, муж его пассии его просто застрелил. А вот насчет Великого Князя - это не сплетни, а совершеннейшая правда. Ты хотела знать в подробностях, как Изюмка оказалась на нашей стороне. Ты ведь знаешь, как Катя то и дело негодовала, что М.А. зажилась на этом свете, и ей давно пора осободить место подле Императора для его любимой женщины, которую он считал своей женушкой. Ее можно понять, кому придется по нраву, что эта канитель тянется годами, и ей нет ни конца, ни края. Мы с Катей думали, как все обустроить, чтобы поскорее решилась ее судьба. Искали подходящий вариант, притом, чтобы на нас не пало подозрение. Когда Государыня вернулась из Канн, стали присматриваться к ее окружению. Отметили для себя пару придворных и среди них молодую фрейлину, которую в свое время определили к ней из-за живости характера и целеустремленности. Однако, ее целеустремленность касалась не только занимаемой при дворе должности, но и, как поговаривали, отношений с мужчинами, о которых можно было бы сказать "цель оправдывает средства". Со своими обязанностями она справлялась добросовестно, но они ее явно тяготили. В присутствии Императрицы и других придворных она вела себя как полагалось, сдерживала себя, а когда думала, что ее никто не видит, давала волю своему недовольству и гневу. В тот раз она ударила по секретеру несколько раз кулачком и тихо воскликнула: "Да когда же это уже закончится! Сил моих больше нет это терпеть!" Я поняла, что в тот момент можно было попробовать склонить ее к тому, что нам требовалось. Я подошла к ней, взяла ее маленькую ручку в свою и прошептала, склонившись к завиткам волос у ее ушка: "Как же я Вас понимаю!" "А я Вас не понимаю", - ответила, отстраняясь, она. Я процитировала отрывок из "Евгения Онегина": "Но, боже мой, какая скука С больным сидеть и день и ночь, Не отходя ни шагу прочь! Какое низкое коварство Полуживого забавлять, Ему подушки поправлять, Печально подносить лекарство, Вздыхать и думать про себя: Когда же черт возьмет тебя". "Неправда ли, милочка, Пушкин был необычайно талантлив, коли смог так точно описать незавидное положение человека, зависимого от немощной особы?" Она перепугалась до полусмерти, но не растерялась, а попыталась выкрутиться: "У Пушкина много достойных сочинений". "Несомненно. Например, "выпьем с горя, где же кружка? Сердцу будет веселей". "Да тут кружкой не обойтись. И бутылкой даже", - вздохнула она. Я сказала, что сочувствую ее незавидному положению, понимаю ее расстройство. Она, верно, мечтала о блестящей жизни при дворе, балах, а тут такая тяжкая доля. День за днем, месяц за месяцем. Беспросветная тьма. Однако, можно ускорить наступление рассвета. Рассвета другой, благоприятной для нее новой жизни. "Каким образом?" "Поспособствовать отравить кое-кому жизнь". Изюмка побледнела и тут же ответила, что не станет делать ничего дурного, тем более, травить кого-то. Я пояснила, отравить жизнь, а не саму известную ей персону. Это далеко не одно и то же. Да и персона, можно сказать, уже одной ногой в могиле. Зачем бедняжке мучиться лишнее время? От этого никому лучше не будет, в том числе, и ей самой. Она с опаской посмотрела на меня. Я заверила ее, что ничего дурного делать не придется кроме как наряду с другими новостями делиться с М.А. неприятными, в том числе, и о княжне Долгорукой, теми, которые непременно будут ее расстраивать. Притом, эти плохие вести должны быть приправлены соусом негодования. На этот раз Изюмка не отказалась сразу, сказала, что подумает. Верно, решила подумать о том, что выпросить за свои услуги. А через пару дней попросила поговорить с княжной тет-а-тет. Просила она не так уж много, если говорить о деньгах, для Кати это был сущий пустяк. Еще она просила место. И Катя дала ей слово, что, как только она будет коронована, возьмет ее к себе. С того дня Изюмка и стала приносить М.А. новости, которые мы ей велели обличать в форму недовольства. О том, что несносные дети Долгорукой шумят так, что весь дворец ходит ходуном. О том, что Император безмерно балует их с княжной отпрысков, а старшего сына Гогу мечтает видеть на Российском престоле... Было понятно, что подобные известия изводили М.А., хоть она и старалась не подавать вида. Как-то Изюмка доложила, что ей удалось улучить момент и, как я и наказывала ей, посетовать Государыне, что Император клятвенно пообещал при первой же возможности сделать Долгорукую не только своей законной супругой, но и Императрицей. На следующее утро камер-фрейлина Макушкина нашла Государыню преставившейся. Не знаю, насколько эта весть повлияла на кончину М.А. Возможно, это было просто совпадением, поскольку говорили, что умерла она спокойно, без агонии, как бы заснула и не проснулась, да и оставила супругу письмо, в котором благодарила его за счастливо прожитые с ним годы**. Но Изюмка настаивала, что выполнила условия со своей стороны, и теперь наша очередь. Я объяснила ей, что сейчас, когда положение Екатерины Михайловны пока не определено, ей лучше какое-то время побыть вне дворца. Е.М. поспособствует пристроить ее к Великой Княгине Марии Павловне. Насчет последнего Катя свое слово сдержала. Мунька***, конечно же, не мог отказать своей дусе Катеньке в такой ничтожной просьбе. А что касается первого своего обещания, тут уж она была не властна - она сама оказалась в чудовищной ситуации после гибели августейшего супруга. Но Изюмка, как заверила ее, была благодарна ей и за то, что оказалась в доме Великого Князя Владимира Александровича, в то время как некоторым другим фрейлинам М.А. пришлось покинуть службу насовсем. Катя предлагала ей ехать с нами в Ниццу, но она отказалась, ей хотелось снова стать фрейлиной Императрицы, в чем я ее никак не могу упрекнуть. Жизнь моя в Ницце не так уж плоха, хотя я, можно сказать, живу приживалкой у Кати. Мы до сих пор проживаем в гостинице, хотя Кате, разумеется, хотелось бы иметь свой дом. Конечно, она получила состояние от Александра Николаевича, но ведь ее положение равно положению Императрицы в изгнании и требует соответствующих трат. А нынешний царь сквалыга из сквалыг. Победоносцев вертит Бульдожкой как хочет, напел ему в уши отправить нас на чужбину, а Ливен из штанов выпрыгивал, чтобы ему услужить - быть нашим конвоиром. Я до сих пор вздрагиваю, как вспомню, с каким презрением он смотрел на нас в поездке. Так бы и плюнула в его бесстыжие глаза! Как бы мне хотелось поквитаться с ними! Надеюсь, этот благословенный момент когда-нибудь наступит. Когда ты со своим сердечным другом сможешь выбраться к нам в Ниццу? Неужели тебе еще не опостылела ужасная Лондонская погода и тебя не тянет к солнцу и теплому морю? Жду-не дождусь обнять тебя! Отправляю тебе письмо с нашим общим знакомым. Твоя Вава. Ливен отложил письмо в сторону и сделал глоток анжуйского. Автором изобилующего подробностями послания была Варвара Шебеко****, для близких Вава, сводня и родственница Екатерины Долгорукой, многолетней метрессы Александра Николаевича, которую вместе с общими отпрысками он имел наглость поселить в Зимнем по сути рядом с больной женой. День начался с гадкой истории с одной любовницей Александра Второго Ольгой Калиновской, в которой он отличился, обманув ее, разыграв пьесу с обрядом венчания, и заканчивался другой, не менее гадкой. Круговорот Императорских любовниц... и постыдных деяний... Первая любовница верила, что он тайно венчался с ней, а последняя считала, что станет не только его супругой, но и Императрицей. Или не считала, а мечтала об этом и пыталась внушить это некоторым людям и, как оказалось, небезуспешно... Про то, что Александр Второй подумывал возвести Юрьевскую на престол, слухи ходили. Но кто их распускал? Не сама ли княжна, а затем княгиня и ее окружение вроде Варвары Шебеко? На самом ли деле Александр Второй намеревался предпринять это? Или же только пообещал, чтобы не сердить Катеньку и выглядеть достойно в ее глазах, а потом нашел бы причины не делать этого, все же понимая, к каким ужасным последствиям могло привести это решение? Говорят же, обещать – не значит жениться, в этом случае, обещать – и жениться, но не обязательно дать монаршую корону. Одну любовницу Александр Николаевич уже обманул, мог обмануть и другую, несмотря на то, что, как считал, любил ее... впрочем, как и ту, с которой якобы был повенчан... Или он вовсе ничего не обещал, а дама выдавала желаемое за действительное? Для таких как Изюмка. Изюмка было прозвищем Нежинской. Насколько Павлу было известно, его ей дал грузинский аристократ, узнавший ее сущность, сначала вкусив сладость плотских утех, а затем горечь разочарования в охмурившей его бестии. Он точно подметил - как изюм сладкая, точнее слащавая снаружи и горькая как виноградная косточка внутри. Нина Аркадьевна клялась своему богатому кавказскому любовнику в пламенных чувствах, в том, что принадлежала ему безраздельно, а на деле делила свою страстность между ним и польским шляхтичем, как и делилась с последним тифлисскими деньгами. Исходя из содержания письма, к Великой Княгине Марии Павловне Нежинскую за оказанную услугу пристроила Долгорукая, действуя через Александра Второго. Но снова стать фрейлиной Государыни с легкой руки, точнее протекции княжны ей было не суждено. Ей пришлось искать другие пути. В доме Великого Князя Владимира Александровича Нина Аркадьевна взяла в оборот его друга, предпочитавшего брачному ложу со скучной, унылой женой страстные утехи с дамочками, готовыми его ублажать. За постельные радости он заплатил Нежинской тем, что помог устроить ее к Марии Федоровне. Нежинская добилась своего, снова стала фрейлиной Императрицы, при этом прервав, как говорится, в зачатке совершенно ненужный ей результат этой связи. Вопрос, который напрашивался сам собой, заключался в том, было ли письмо подлинным или же очередным искусным творением Измайлова. Ливен склонялся к тому, что оно не было подделкой. Беря во внимание то, как Долгорукая наседала на августейшего любовника, чтобы он поскорее на ней женился, вполне могла иметь место ситуация, в которой она, уже будучи не в состоянии дождаться момента, когда его жена наконец отдаст Богу душу, на пару со своей родственницей предприняла определенные шаги. Значит, Долгорукая и м-ль Шебеко руками, точнее устами Нежинской приблизили смерть Марии Александровны. Быть причастной к возможному форсированию кончины Государыни - это уже совсем другое, не то, что ранее было известно о Ливену девице Шебеко. Она способствовала многолетней, порочной связи Александра Второго и Долгорукой, промышляла мздоимством, требуя многотысячные взятки за то, чтобы через княжну, имевшую влияние на Императора, бесчестные люди получали привилегии, в том числе, баснословно дорогие контракты. И эта особа плакалась, что жила приживалкой у Юрьевской?! Ливен расхохотался. Куда же она дела эти огромные суммы? Не прокутила же. Прокутить такие деньги - это надо иметь... талант. А таланты у Варвары Игнатьевны были другие, направленные на обогащение. Небось, припрятала до тех времен, когда, не дай Бог, без них будет не обойтись. И кто бы говорил про бесстыжие глаза! У кого не было стыда, так у Варвары Шебеко, ни стыда, ни совести... Говорят, сын за отца не отвечает, как и брат за сестру. И, тем не менее, Павел Александрович недоумевал, как, имея такую порочную сестрицу, генерал Николай Игнатьевич Шебеко и после смерти Александра Второго умудрился достичь таких небывалых высот как товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией и командир отдельного корпуса жандармов. Сейчас же рассматривался вопрос о назначении его в ближайшее время на пост сенатора****. У него самого был брат, как говорится, сборище всех пороков, но, насколько ему было известно, Гришка не занимался махинациями на государственном уровне, да и умер он задолго до того, как Павел стал Заместителем начальника охраны государя. Кто именно был адресатом Варвары Шебеко, Павел Александрович не знал. Пока было ясно, что это была фрейлина Марии Александровны, подруга Вавы, вышедшая замуж за старого барона, вероятнее всего, перед тем, как Государыня совсем слегла после очередного покушения на Александра Второго, муж которой прожил пару лет. Овдовев, она закрутила амуры с князем и проживала с ним в Лондоне в конце 1882 года. Имя фрейлины Ливену предстояло выяснить. Он внимательно изучил бумагу, на которой было написано письмо. Все листы были старыми, мятыми, словно их сначала скомкали, а затем расправили. Рассудительные, осторожные люди такие послания не выбрасывают, а, прочитав, тут же сжигают, как говорится, от греха подальше. Но кто говорит о рассудительности и осторожности некой дамы, которая, скорее всего, не отличалась большим умом, да еще и была всецело поглощена романом с любовником? Вполне возможно, этот мужчина и подобрал листы и сохранил их, чтобы когда-нибудь воспользоваться ими для своей выгоды. Три персоны могли принести ему пользу. С Юрьевской и Шебеко можно было тянуть деньги, а Нежинскую использовать в своих интересах. Также это письмо можно было пустить в ход, чтобы свалить Николая Шебеко, особенно сейчас, когда он был совсем близок получению новой высокой должности. Хорошо было бы отправить письмо для анализа Мейенгардту, чтобы установить его подлинность, так сказать, для очистки совести. Но Павел Александрович колебался, стоило ли это делать. Он доверял Мейенгардту, но в то же время считал, что о подобных ситуациях должно знать как можно меньшее количество людей. В этом он был совершенно согласен с осторожным подполковником Левенталем. Пожалуй, самым разумным было бы сначала дать ученому только одну страницу, ту, где было меньше всего деталей. И посмотреть, каким будет результат. И потом, когда настанет подходящий случай, сообщить такие поистине убийственные новости Александру Третьему. Он сознавал, что это может быть ударом для Александра Александровича, но в то же время знал, что не имел права утаивать от любящего сына подобные обстоятельства, касавшиеся кончины его дорогой матушки. Было ли для Павла сюрпризом, точнее, откровением, что Нежинская участвовала в злодеянии против Государыни? Не было. М-ль Шебеко правильно заметила, что Нежинская была из тех людей, кто действует по принципу "цель оправдывает средства". У нее была цель - сохранить положение фрейлины Императрицы, при этом поскорее избавившись от тяжелой, неприятной работы. И ей было предложено средство. Вполне, по ее мнению, приемлемое. Не такое уж тяжкое деяние. Не убийство, не доведение до самоубийства (по молодости она еще не опустилась до этого, это еще впереди) или другое преступление, за которое полагалось уголовное наказание, а всего лишь планомерное моральное истязание Марии Александровны. Такая малость... Как отказаться от такого шанса, когда удача сама идет тебе навстречу? Сюрпризом было, что Юрьевская предложила Нежинской ехать с ними в Ниццу. Павел тяжело вздохнул. Эх, если бы эта паскуда приняла предложение... если бы уехала... Если бы... Все могло бы сложиться по-другому... Она бы не окрутила Штольмана, и его карьера не была бы поставлена под угрозу... Он не был бы сослан в Затонск... после того как Дмитрий вымолил послабление для своего незаконного сына... Штольман не стал бы подозреваемым в убийстве Разумовского... и не исчез бы... И последнее не разбило бы слабое, больное сердце Дмитрия, которое не смогло справиться с переживаниями за сына и через несколько дней остановилось навсегда... Всего этого могло бы не произойти... Павлу стало больно, очень больно. Он слегка прикусил губу, совсем как в детстве, стараясь не заплакать. Казалось, что ему сдавило грудь. Он ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Посмотрел на оставшийся в бокале розовый напиток. Ему хотелось выпить его до дна и наполнить бокал еще раз, а, может, и не один... Но он взял себя в руки. Не сейчас. Ни на слезы, ни на возлияния не было времени. Ему еще нужно было просмотреть остальные бумаги. И хоть немного поспать. А утром, до того, как нему придет поручик Елизаров, написать Левенталю. И он постарался представить что-нибудь хорошее. В своем воображении он увидел счастливую пару - Якова и Анну. Да, единственным положительным моментом из всего, связанного с тем, что сейчас принесло ему боль, была встреча Якова с Анной... и позже его самого с ними... Он смахнул единственную слезинку, которая, несмотря на его старания, все же предательски скатилась по щеке, и чуть улыбнулся, думая о том, как был бы рад Дмитрий, зная о счастливом браке его сына с любимой женщиной и том, что они оба стали частью семьи Ливенов, в которой теперь старшим был его младший брат Паули.