Две стороны одной медали

На город опустились сумерки. Люди, что так усердно работали целый день, дают себе возможность отдохнуть. Они прячутся в своих домах, ужинают с семьей, листают новостные каналы и наконец забывают о проблемах. А еще помимо них есть те, кто отдыхает совсем по-другому. Такие люди глубоко тонут в рутине днем, а ночью становятся свободными. Компаниями заваливаются в бары и клубы, чтобы без лишних мыслей забыться. Напиться так, чтобы на утро не вспомнить ничего из того, что произошло с ними за день. Чтобы забыть, как унижал начальник, как дети капризничали без конца и как один надоедливый покупатель возомнил себя пупом земли. Чтобы впервые за бесконечную неделю работы почувствовать себя счастливыми, отвлечься от надоевших будней и поставить себя на первое место. – Ты достал ныть! – Джисон пытается заткнуть сидящего рядом миловидного паренька в очках с круглой оправой. Тот весь вечер нудит о том, что не пьет, и что деньги на его карте не бесконечные. – На, пей, – пьяный Чанбин протягивает парню пустой стакан соджу, которое теперь оказалось на столе. Чан, пытающийся разобраться с пультом от кондиционера, начинает во весь голос смеяться из-за глупости и рукожопости друга. – Хули ты ржешь?! – недоумение на лице парня больше похоже на то, что его сейчас вырвет. Хотя, возможно, так и есть. Рвотные позывы удается сдержать, и Хан, заметив это, кривит лицо. – Мерзость! Свали отсюда! – пытается спихнуть и так еле сидящего Со со стула. Получается очень даже неплохо. С громким "БАМ" тот падает на пол и тут же ныть начинает. Жалуется на боль в коленях и голове, словно ему уже под семьдесят лет. – Я нашел! – радуется самый старший из них, наконец выключая кондиционер. Он искал единственную большую кнопку на пульте минут двадцать, потому что пелена застелила глаза. – Больше не хочу с вами пить. Вы тупые какие-то, – Хан опрокидывает в себя стакан с пивом и ближе прижимается к бедняге парню, которого они сегодня возле школы подкараулили. – Ну и с кем тогда будешь? – Найдется кто-нибудь. Чанбин надувает губы, медленно пытаясь подняться с пола. Чуть не падает обратно, но успевает удержать равновесие и садится обратно за стол. – А мы вообще зачем сюда пришли? – вдруг интересуется Чан, поднимая отяжелевшие веки. Ему уже настолько плохо, что он готов спать прямо здесь — на диване под негромкую музыку, которую они вообще-то должны сопровождать своим пением. Караоке ведь. – Ты издеваешься? Я Наён бросил! – Да? Я думал, вы давно уже расстались. – Точно, ты же говорил, что она тебе даже не нравится, – Бин хочет ткнуть пальцем в Джисона, но в итоге, промахивается, направляя палец вообще в противоположную сторону. - И что с того? Поигрался, надоело, бросил. Достала она меня со своими бессмысленными порывами ревности. – Чего?! Думаешь, поводов не было? – возмущается Чанбин, вскидывая руки вверх. – Да ты изменял ей с каждой пятой! – Ты меня осудить решил, и встал на ее сторону? Иди тогда потрахайся с ней, - отмахнувшись, говорит Хан и сразу встает. – Я пошел, короче. – А как же мы? – удивляется Крис, копошась в кармане джинсовки, чтобы телефон найти. И неважно, что он у него в руке. – Я вас до дома тащить должен что ли? Напились, как свиньи, а мне за компанию страдать? Пока, я пошел. Дверь за ним закрывается. Капелька свежего воздуха проникает внутрь. Чанбин блюет в пустую пачку из-под чипсов; Чан снова смеется, наконец, осознав, где его телефон; а паренек, чье имя они даже не запомнили, решается помочь пьяницам дойти до дома. Хотя бы до какого-нибудь.

***

В квартире царит полная тишина. Промокнув насквозь под жутчайшим ливнем, Хан скидывает на пол кроссовки и тут же идет в ванную комнату принимать душ. Теплые капли в бесконечном потоке стремительно стекают по его телу. Прячутся среди темных прядей, а затем тут же покидают их. Скользят вниз по шее, обводят ключицы, ползут дальше к кубикам пресса. Пар от горячей воды вздымается вверх прямо к потолку. Ноги слегка подкашиваются; веки, ввиду усталости и залитого в организм алкоголя, с каждой секундой тяжелеют; желудок урчит, потому что желает поесть еще хотя бы немного, чтобы перебить пиво, плещущееся внутри; а легкие сжимаются, потому что жаждут принять в себя хотя бы немного табачного дыма. Джи выходит из ванной и тут же встречается с разъяренным взглядом отца. Чтобы избежать глупых и ненужных нравоучений, парень быстрыми шагами рвется в свою комнату. Он успевает хлопнуть дверью перед лицом ничего так и не сказавшего мужчины. Словно стряхнув с себя грязь, Джисон достает из кармана лежащей на кровати кожаной куртки сигареты. Открыв окно настежь, он впускает внутрь комнаты свежий, разряженный грозой и молнией воздух. Капли, что с каждой секундой все больше проскальзывают на подоконник, громко бьют по металлическому отливу и этим успокаивают оголившиеся нервы. Огонь зажигалки завораживает и одновременно с этим вызывает тихий смешок. Он стремится стать больше, пытается разрастись до пожара, чтобы своими языками захватить все окружающее пространство. Но вместо этого исполняет свою функцию, поджигая сигарету, и возвращается обратно, сталкиваясь с жестокой реальностью, которая никогда не позволит маленькому огонечку превратится в величественный и полномасштабный пожар. Ядовитый дым наконец проникает в гортань, а из нее по трахее разветвляется в легкие. Обволакивает стенки, оседая на них плотным слоем, а затем его часть возвращается обратно, заполняя собой пространство вокруг. Джисон, с хитрой улыбкой, откидывает голову назад, тряся мокрыми волосами. Докурив сигарету, парень тушит ее о спрятанную за шкафом пепельницу, подаренную другом, и оставляет бычок там же, чтобы с утра пораньше, пока все будут спать, выкинуть его в мусорное ведро. И чтобы не задохнуться с утра в этом дыму и перегаре, а еще не сильно замерзнуть, Джи открывает окно кверху. Затем ложится в постель, закутывается в одеяло, сворачиваясь в клубочек, и закрывает глаза. Сон тут же накрывает с головой, и все плохие мысли оставляют его до утра.

***

Уже с первыми лучами солнца Хан закидывает в себя угольные таблетки, почти сразу же припадает к унитазу и сидит с ним в обнимку десяток минут. От похмелья остается только головная боль, которую он глушит обезболивающим, а затем, наскоро собравшись, заваривает себе лапшу. Она обжигает язык, но желудок наконец перестает нудеть. Наевшись и выпив стакан молока, чтобы плохо не было, Хан выходит из квартиры, прокручивая ключ в замке несколько раз. Ноги несут его по лестнице вниз, и он, оказавшись на улице, облегченно вдыхает чистый кислород, который еще не пропитался испарениями машин и дымом с заводов. Сигарета, спрятанная вчера за шкафом, летит в мусорку, а та, которая была зажжена, без проблем исполняет свою задачу, уничтожая легкие изнутри. Джисон отщелкивает ее, когда подходит к дому одного из балбесов, с которыми пил вчера. Как только собирается набрать номер, из подъезда выходит Чан в солнечных очках. Если глаза хоть секунду побудут без защиты, он сгорит от боли. Его похмелье не удалось убить, поэтому он спасается, как может. Джи обменивается с ним незамысловатыми пасами, и оба направляются в сторону учебного заведения. – Вижу, вы не очень безопасно добрались вчера, – взглядом парень указывает на синяки, что украшают накаченные руки, и еще ссадины на костяшках. – Не напоминай. Вообще больше пить с тобой не пойду. – Вы подрались что ли? Чан отрицательно машет головой и отрывками рассказывает, как прокатился по асфальту из-за непутевого Чанбина. А еще рассказывает, как тот парень, имя которого он так и не вспомнил, помог им вызвать такси, чтобы они еще сильнее не покалечились и не вымокли. – Парень нормальный. – Ладно. Идем за Бином и потом в круглосутку зайдем. У меня курево кончилось. Крис, потирая ладонью ушибленный вчера копчик, кивает и еле-еле топает за другом.

***

Проходя по коридорам школы, Джисон чувствует на себе презрительные и боязливые взгляды. Он давно привык, и это чувство стало родным. Ему настолько нравится ощущать чужой страх, что он не променяет это ни на что. Ему нравится, когда школьники, что трясутся при его виде, делают то, чего хочет именно он. Просто обожает ощущать, с какой неприязнью они смотрят на него, а потом поворачиваться и видеть, как они униженно склоняют головы, опуская взгляды в пол. Это чувство бесконечной власти будоражит разум. Внутренности в предвкушении сжимаются и разжимаются, сотрясают сознание. Хан долго выстраивал себе клише "хулигана", если это слово подходит. С самого детства все издевались над ним, а теперь он издевается над ними. – Эй! – Джисон — гром среди ясного неба. Компания, что до этого мирно переговаривалась по поводу домашнего задания, заданного на сегодня, вздрогнула и сделала шаг назад синхронно. Парень, который замер от страха, словно сурок в пустыне, громко сглотнул, надеясь, что зовут не его. – Я к тебе обращаюсь. Повернувшись через силу, игнорируя трясущиеся колени, мальчишка склоняется перед тем, кто вчера относился к нему, как к мусору. – Ты молодец... – он делает паузу, без вопроса уточняя имя стоящего перед ним. – Ян Чонин, – пытаясь перебороть дрожь в голосе, говорит младший и наконец выпрямляется. – Чонин, да, – Хан закидывает руку ему на плечо, разворачиваясь к друзьям нового знакомого. – Узнаю, что мелкого обижаете, мало не покажется. Будете потом в постель писаться. Усмехнувшись и испортив всем настроение, Хан хлопает парня по предплечью несколько раз, а потом уходит в сторону своих дружков, что ожидают рядом со шкафчиками для обуви. – Как его звать? – спрашивает Чан, держа под руку вообще никакущего Чанбина. Тот еле глазами моргает и... дышит ли вообще? Его даже ноги нормально не держат. Как можно наесться до отвала, а потом еще и нажраться так, словно ты никогда в жизни не пил? – Чонин. Ян Чонин, – отмахнувшись, отвечает Джи и, прохрустев шеей, идет в сторону нужного кабинета. Осталось пересидеть несколько надоедливых уроков, сделать вид раскаянного на дополнительном уроке для отстающих и со спокойной душой пойти тусануть где-нибудь.

***

– Повтори, что ты сказал? – Ты глухой? С первого раза не слышишь? Хан, опешив от такой наглости и самоуверенности, с новой силой впечатывает парня лопатками в бетонную стену. Он завел его сюда, где нет камер, одни лишь мусорные баки и множество окурков на асфальте, не для того, чтобы с ним так разговаривали. – Ты точно нарываешься, Ли, – усмехнувшись, говорит Хан. Вена на его шее вздулась, глаза злобно сверкают, но лицо выражает какое-то больное спокойствие. У парня напротив же все на лице написано. Он боится, да, но старается сделать вид, что это вовсе не так. Джисон слышит... даже чувствует быстрое биение чужого сердца. Парень, зажатый в тисках, словно маленький белый кролик, которого поймал жадный охотник, чтобы забрать себе белоснежный, сияющий мех. – Не играй со мной. Знаешь же, чем может закончиться. Тебе бы лучше не накалять обстановку, – Джисон ерошит чужие серебрянные пряди, потуже, чуть ли не оставляя без кислорода, затягивает болотного цвета галстук на чужой шее и, сплевывая на пол, уходит из закутка, кидая на последок: – Перестань внушать всем, что страх — это слабость. Иногда лучше бояться и быть слабым, не привлекая к себе внимания, нежели пускать всем в глаза свою непрочную уверенность, от которой в конце концов ничего не останется, потому что я напомню, где чье место. Подмигнув на прощание, Хан заворачивает за угол, где встречает своих удивленных друзей. – Ты даже не вдарил ему, – впервые за весь день Бин смог сказать что-то путное. – Пусть живет пока. Если еще раз что-то подобное выкинет... Джи не договаривает, здороваясь с директором школы, который улыбается ему в ответ. Хан кривит лицо за его спиной и передразнивает, пока Ли Минхо пытается прийти в себя. Возможно, ему и вправду не стоило говорить каждому подряд, что Хана не нужно бояться. Что он такой же, как и они все, только больше обиженный на жизнь. Может, кто-то из них рассказал обо всем Хану? Может... Возможно... Пока Минхо медленно идет в сторону школы, у него в голове крутятся мысли и вопросы, ответы на которые получить он не в состоянии.