Две стороны одной медали

С каждой секундой становится все светлее. Огромный солнечный друг выглядывает из-за линии горизонта, приводя в чувство ранних пташек, которые тут же запевают свои негромкие мелодичные песни. Небо с каждым мигом все краше и краше. Его украшают нежно-розовые оттенки, которые перетекают в светло-голубой, лазурный цвет. Белоснежные облака, пышные словно сладкая вата, плывут друг за другом, подталкиваемые порывами ветра, будто косяки рыб. Пока на улице такая идиллия, и люди постепенно просыпаются, чтобы отправиться на работу, у Хана утро начинается не с кофе и не со сладких речей о любви. Его утро начинается с ужасных головных болей, дрожащих рук и закатывающихся глаз. Парень употребляет редко, но метко. Сначала это прекрасные, невообразимые фигуры, парящие по потолку, сверкающие огоньки, заманивающие к себе в ловушку, и сногсшибательные головокружения, от которых становится как-то легко, но потом... Все это прекращается очень быстро. Так, что не успеваешь ничего понять. Двухминутное удовольствие заканчивается, и приходит очередь эффекта отходняка. Хочется блевать, плакать и сжимать виски так сильно, чтобы лопнул череп. Пока в комнату пытается достучаться недовольный отец, сын пытается прийти в себя и не умереть прямо на полу своей полупустой комнаты. Чуть ли не падая через каждый шаг, парень открывает окно настежь и легкими вдыхает столько воздуха, сколько может заглотнуть. Успокоив мечущийся организм, парень наконец выходит из комнаты, потирая ушибленный бок. На выходные он строил много планов, но в конечном счете уже обо всем забыл. Только нога ступает за порог убежища, на него обрушивается шквал пощечин от разъяренного отца. Первая, вторая, третья. Щеки начинает жечь от боли, они краснеют так, словно по ним кипятком полоснули. Не в силах выдержать этот гневный поток ударов, Джисон падает на холодный пол и пытается стать как можно меньше, чтобы по нему не попадали. Он прячется в углу коридора, но это не спасает. Встревоженная мать смотрит на то, как родного сына избивает ее муж. Она видит, как нога с каждым разом все сильнее бьет по животу, стучит по ребрам. Она видит, но молчит. А Джисон... Что ему остается? Он терпит. В стычках со сверстниками или с теми, кто постарше, он выходит победителем. Никогда не дает себя в обиду, но с отцом... Этот человек не сильнее его физически, но сильнее морально. – Мерзкий ребенок! – этот крик сотрясает разум. Все внутри сжимается, тело бросает в жар. Джисон будто сейчас горит в адском огне. Каждый раз, когда отец обвиняет ребенка во всех бедах мира, где-то глубоко внутри что-то ломается. Мальчик стал таким не по своей вине. Но этого никто не хочет видеть и не хочет даже попытаться его понять. – Ничтожество! Очередной удар ногой в живот оставляет после себя распустившийся синяк, что темно-синим расползается по коже. А Джисон больше не плачет. Он давно не плачет. Лишь покрепче сжимает челюсть, чтобы не закричать, и терпит. Выслушивает омерзительную грязь в свой адрес, которая выливается изо рта уже далеко не близкого человека. Выслушивает и пытается не потерять сознание прямо сейчас. Когда гнев мужчины оставляет вместо себя только пустоту, и он уходит, Джисон встает, кривя лицо от боли и держась за больной живот. Он проходит мимо матери, которая хочет его коснуться, но так и оставляет руку висеть в воздухе, очередной раз осознавая, что она не смогла это остановить.

***

Ближе к ночи, когда самый ужасный человек в его жизни засыпает, Джисон собирает нужные вещи и закидывает в рюкзак. Целый день пошел коту под хвост, так хоть ночь он проведет с пользой. Хан предупреждает мать о том, что ближайшие сутки его дома не будет, и уходит из квартиры, так и не посмотрев в ее стыдливо опущенные глаза. Она не виновата в том, что выбрала такого мужа, но виновата в том, что не может от него отказаться в пользу сына, чья личность полностью разрушена под натиском чужой силы. Развалившись на кровати, парень впервые издает какой-то звук. Он тяжело вздыхает, без слов жалуясь на прошедший день. – Даже слова не сказал. Все настолько плохо? – интересуется друг, обеспокоенно разглядывая синяки, виднеющиеся из-под задравшейся футболки. – Все нормально. Я сказал матери, чтобы предупредила отца. Надеюсь, он не взбесится еще больше. Я все-таки специально ушел, чтобы ему глаза не мозолить. – Может, сходим выпить? – Да, идем. Парни выходят из задрипанной однокомнатной квартиры друга, в которой он раньше жил со своей девушкой, на улицу, погруженную во мрак. Ночной воздух немного успокаивает нервы и дает надежду на то, что все будет хорошо. Идя в круглосуточный магазин, где их уже ждет задобренная кассирша с пивом и сигаретами, они даже не задумываются о том, что становится с их организмом. Они просто превращаются в ходячую помойку, но, кажется, их это не волнует. Действительно, зачем беречь себя, если рано или поздно мы все равно умрем...

***

– Выходи, гондон, – шипит в трубку злобный Джисон, которому невдомек, почему Чанбин засел в своей крепости. – Мне плохо, просто пиздец. Я не пойду. – Тебе наоборот легче станет, – встревает старший, перехватывая телефон из чужих рук. – Не, парни, сегодня без меня. – Ну и пошел ты, мудак конченный, – Хан сбрасывает звонок с такой силой, что еще чуть-чуть и телефон бы раскрошился на осколки. Внутри него разгорается пожар. Парень хочет прямо сейчас подняться в комнату к Со и размозжить его голову о стену, а потом еще и телефон ему в глотку запихнуть. В глазах плещется неимоверная злоба и гнев. Не успокой его Чан, Джисон точно рванул бы наверх и исполнил свой план. Спустя час скитаний по разным крышам, парни выбирают высокое здание с видом на самые оживленные улицы города. Уже за полночь, а тут все еще толпами ходят. Общаются, смеются, радуются компании друг друга. Джисон делает глоток пенного напитка и выдыхает так, словно сигарету закурил. Только тут, чувствуя себя будто в полете, выше всех в этом мире, мышцы могут расслабиться, мозг отключиться, голова перестать гудеть, а сердце может снова стучать в размеренном, спокойном темпе. – Когда-нибудь мы станем нормальными? – тишину разрывает задумчивый, чуть слышный голос Чана. Он любит пофилософствовать, и за это Джисон лишний раз готов ему по черепушке надавать, но сейчас от чего-то не хочется. События сегодняшнего дня вымотали его, усталость берет верх. – Не уверен. Я — точно нет, – смешок теряется где-то среди стенок жестяной банки с холодным, приводящим в чувство алкоголем, а легкая ухмылка почти сразу исчезает за маской безразличия. – Как поработал вчера? – Руки снова болят, – Джи протягивает другу ладонь, которая держала банку. Ее прохлада помогала ноющей боли не донимать каждые пару минут. Мозоли, что почти полностью заполнили руку, заклеены пластырями, но те держатся плохо, потому что мясо слишком мягкое, чтобы позволить хоть чему-то крепко там держаться. – Помазал бы хоть. – Да я пробовал. Не помогает, – врет ведь. И Бан это знает. Джисону не нужно лечить себя, потому что он должен каждый день видеть, что делает с собой. Должен каждую гребанную минуту этой гребанной жизни ощущать боль, чтобы чувствовать себя по-настоящему живым, функционирующим. Чан продолжает болтать сам с собой на различные темы, затрагивающие повседневность, но Хан не слушает, не вникает, потому что вдруг задается вопросами, которые раньше игнорировал. Что, если он правда останется таким? Навсегда будет тем, кто только приносит боль. Тем озлобленным, мерзким барашком в волчьей шкуре. Что, если никто так и не сможет принять его, не сможет полюбить? Ему не захотят довериться, доверить свою драгоценную жизнь, потому что он может просто забрать ее и продать, как побрякушку в ломбард. Что, если у всех, кто сейчас рядом с ним, жизнь будет бить ключом, а он останется на месте? Будет один скитаться в темноте, не в силах найти того, кто сможет спасти. – Надоел, – до хруста сжимая банку в руках, Хан прерывает поток слов из уст старшего и спрыгивает с парапета, в последний раз кидая взгляд на великолепный вид ночного города, где огни все еще горят, а жизнь, хоть и не бурно, но течет. Чан в недоумении бредет за ним и, спустившись вниз, выкидывает банки в мусорный бак, отряхивая руки. Что он не так сказал? Или что-то сделал?

***

Громкая музыка бьет по ушам. Тело стремится танцевать под латиноамериканскую поп-музыку, и сердце скачет в ритм мелодии. Джисон пробирается сквозь шумную, танцующую толпу к барной стойке, таща за собой уже выпившего Чана. Как только Хан видит за стойкой пьяного в хлам Чанбина, рвется набить ему морду, но вдруг останавливается. Перед ним, буквально в нескольких метрах, стоит уже знакомый Ли Минхо. Он, улыбаясь и смеясь, общается со своими друзьями, которых Джи в школе точно не видел. К ним подходят две девушки в коротких платьях, явно знакомые, и подхватывают всеобщее веселье. У Джисона рвотный рефлекс появляется. Как же хочется ему лицо набить. Он видит крутые шмотки, в которые тот вырядился. Обращает внимание на дорогие побрякушки: часы, золотую цепь и серебряные кольца. У Хана такого никогда не было и не будет, а вот у этого парня их хоть отбавляй. Это выбешивает даже сильнее, чем кинувший их вчера Чанбин. Хан кивает Чану в сторону знакомого, и направляется прямиком к нему. Специально сталкивается, толкая плечом. Музыка в ушах еще громче стучать начинает, отбивая басы. – Смотри, куда прешь! – Хан пытается перекричать музыку. Взмахивает руками, как бы наезжая, и идет дальше, не обращая внимания на удивленный взгляд. На лице улыбка, а в руках серебряное кольцо, которое можно продать за неплохие деньги. Минхо не замечает, как с большого пальца соскальзывает дорогое украшение, подаренное отцом на день рождения, а замечает лишь знакомого, который сам на себя не похож. Худи темно-сливового цвета, под которым прячется белая, явно оверсайз, футболка, бросается в глаза своим принтом. Джинсы его короткие, но если приглядеться, то сквозь мрак помещения можно увидеть белую ткань, которая является их продолжением. Темные волосы очевидно уложены, но почти прячутся под темно-синей кепкой, козырек которой отведен назад. Парень кажется немного выше, чем обычно, из-за высокой подошвы потрепанных кроссовок и выглядит стильно засчет поясной сумки, висящей на спине. Это странно. Может ли это быть совпадением? И почему Джисон не узнал Минхо? Обычно за километр видит его и хочет докопаться. Неужели сегодня Ли выглядит по-другому? Зависнув на пару минут и трогая свои уложенные серебристые волосы, блестящие от света софитов, парень не сразу слышит, что говорит его какой-то слишком перевозбужденный друг. – Минхо! Ты меня слышишь? – Хенджин водит ладонью перед застывшим лицом, а потом трогает лоб, проверяя, в порядке ли парень. – Что ты говоришь? – музыка все еще бьет по ушам, и говорить приходится ну очень громко, срывая голос. – Я говорю, там дерутся на улице. Пошли посмотрим, наши уже ушли, – он тянет Минхо на свежий воздух, не дожидаясь ответа, потому что иначе начнется душащая лекция о том, что насилие — не выход. Вокруг двух дерущихся парней собралась небольшая толпа. Парни молодые и явно прошли в клуб по подделанным документам, но никого это сейчас не волнует. Не убили бы они друг друга. Как вы уже могли понять, это наши драгоценные друзья. Чанбин мог бы и вывезти, конечно, если бы не был пьяным до беспамятства. Он еле на ногах стоит и, когда ему прилетает в челюсть, падает на землю, даже не пытаясь держаться. Джисон наклоняется над ним и хватает за воротник черной рубашки, которая каким-то чудом осталась цела. – Больше не делай так, Бинни. Тут же Хан и Чан помогают парню подняться. Джисон не терпит, когда его кидают. Он злится, но даже когда злость отступает, не забывает о том, что должен набить кому-то морду. – Че, смотреть не на что больше? – парень слишком уверен в себе. Ему все равно, что тут куча мужиков больше него раза в три. Он разгоняет толпу и идет обратно в заведение, чтобы выпить. Хлипенькие охранники на входе не решаются сказать ему что-то, потому что если он уломал Чанбина, то и их сможет. Чан остается с Бином на улице, чтобы тот хоть немного пришел в себя. А он только хнычет и хнычет, жалуясь на боль в голове. Он уже и забыл, что приложился своей черепушкой о землю. Бан тяжело выдыхает и уходит вслед за Джи, оставляя друга одного. Чанбин ложится прямо на земле, чтобы немножко поспать. Спустя час парни выходят из душного помещения, где даже протолкнуться невозможно, и видят нелицеприятную картину. Около их спящего друга трутся какие-то малолетки, которые хотят стащить его кошелек и документы. Джисон закуривает сигарету на крыльце. Засунув руку в карман, спускается по трем ступенькам и вразвалочку подходит ближе. Мальчишка, который стал подопытной крысой, вот-вот вытащит из кармана телефон. Его шаловливая рука тянется к брюкам, но так и не успевает коснуться ткани. Джисон перехватывает его за запястье, вынимая сигарету изо рта. – Ты бы поберег руки, – сигарета снова возвращается на место. Дым постепенно заполняет легкие. – Слышь, дядя, свали отсюда. Мы первые его заметили, – вякает один из них, прячась за спинами других. На это "дядя" Хан усмехается и кидает бычок на землю, туша его подошвой кроссовка. – Повтори-ка, – тот, что все еще рядом с парнем, чувствует, как с каждой секундой ему все сильнее сдавливает руку. На бледной коже остаются следы. – Отпусти его, – встревает третий. – Валите отсюда, пока я о вас бычки тушить не начал. Еще раз увижу тут, будете потом в больнице валяться. Отпустив мальчика, Хан сел на землю рядом с другом. А дети, поколебавшись, убежали подальше отсюда, прячась где-то в тени домов. – Такой ты непутевый, – Джисон отодвигает прядь волос друга и рассматривает ссадины на его лице. Поглаживает их кончиками пальцев, ощущая шершавость. Чанбин мычит во сне и пытается поближе прижаться к теплой руке, потому что ему неимоверно холодно. – Может, отвезем его домой? – старший ежится от холода, скрещивая руки на груди, и всматривается вдаль, чтобы из толпы машин выловить взглядом свободное такси. – Да, отвезем. Парни еле будят друга и поднимают с земли, отряхивая от пыли. Втроем они идут ловить машину. Джисон ценит своих друзей и Чанбина в особенности. Но когда дело касается принципов, Хан их не нарушает. Ему не нравятся люди, что позволяют плевать на него, поэтому действует, как умеет. И неважно, друг это или нет.