Шапито

      Знаете, что считается смертью?       Нет, не телесное гниение, смрадное зловоние и разлагание тканей.       Это когда перестаёшь чувствовать кончиками пальцев горячее или холодное. Это когда можешь вырвать себе зубы и не поморщиться.       Это когда не смеешься над шутками друзей за столом, хотя очень хочется.       Когда сам становишься шутом и не замечаешь этого. Вот что она считала смертью.

***

      Комплект телесного белья заставлял чувствовать себя голой, хотя вокруг стояли такие же раздетые люди, как и она сама. Стоило бы рассмеяться, улыбнуться над нелепостью ситуации, если бы не хотелось взвыть горько да пулю в висок пустить.       В тёмном поле, несмотря на яркий свет, исходящий от палочек «хозяев», все равно можно было, подняв голову, отчётливо увидеть звёздное небо, усеянное тысячами созвездий. Когда Гермиона задирала голову, ей на долю секунд мерещилось, что она уже сидит на метле и летит ввысь.       Голые ступни окоченели из-за мокрой от росы травы; мурашки табуном бегали по телу, а её всю колотило — тряслась, подобно осиновому листочку на ветру. Грейнджер оглянулась, чтобы посмотреть на изувеченное лицо позади стоящего Фреда, как резко упала на колени, вопя от боли: Пожиратель с силой ударил её жестким носком ботинка под чашечку.       — Что, сука, не можешь стоять ровно?! — искаженный голос заставил девушку испуганно поджать ноги и прижаться к людям сзади, словно в надежде спастись.       Ненавидимый ей Лондон пал, утоп в грехах порочного узурпатора, что диктовал свои условия на правах полноправного хозяина. Был ли в этом смысл?       Был ли смысл жить?       Гермиона не думала, лишь кинулась на мужчину с кулаками, за что и получила свою долю Круцио. Искры перед глазами заплясали ярко-красным.       Наверно, это кровь. Но она могла ошибаться.

***

      Музыкальная шкатулка на туалетном столике играла свою навязчивую мелодию без остановки из-за сломавшегося ключа. В полутемках шатра тусклый свет от свеч дарил ощущение затаенного страха, горького вкуса поражения на языке. Но несмотря на подобное состояние эмоционального здравомыслия, ей хотелось встать на носочки и станцевать что-нибудь под эту мелодию вальса в трехдольном размере.       Знаете, что самое впечатляющее в подобной работе? Цирковая гимнастика помогала забыться на короткий промежуток времени, скрыться от реальности, в которой она была лишь марионеткой — жалким подобием человека, остаточным явлением от личности, что создавалась годами.       Было ли в её жизни нечто негативное? Гермиона уверяла саму себя, что все будет хорошо. Сейчас её пыл поумерился.       — Давайте, дамочки, выпейте зелье и вперёд на репетицию, — в шатер вошла Люсиль.       Эта полноватая женщина, от которой постоянно несло потом и мочой, была своеобразным колдомедиком-полукровкой, что следила за состоянием здоровья своих подопечных.       — Все ушли на беседу к Господину Долохову, — Грейнджер развернулась в кресле к женщине, смотря на неё с ярко выраженным омерзением.       — Тогда давай-ка подходи ко мне и бери свою порцию, — недовольно проворчала Люсиль и достала из коробки тонкий флакон с красным зельем.       Гермиона взяла его и, откупорив, опрокинула в себя залпом. Кровеносные сосуды в миг расширились, коленки дрогнули, а вместе с тем увеличились зрачки. Девушка ошарашенно выдохнула и затряслась, смотря на ухмыляющуюся женщину.       — Что на этот раз?       — Афродизиак из перуанской маки, добавленный в состав обычного бодроперцового. Сейчас опять появилась какая-то хворь, — покачала головой Люсиль.       — Это у всех? — только смогла выдавить Грейнджер, чувствуя, как в животе моментально затягивается узел.       Колдомедик пожала плечами и ответила:       — Антонин так попросил.       Ноги несли её в сторону главного шатра, что светился во тьме яркими огнями. Перед глазами у неё отныне было только два цвета — красный и белый. Цвет крови и цвет надежды, просветления.       Когда она с силой дернула ткань в сторону, то увидела, что внутри уже никого не было, кроме мужчины, его гордого одиночества и дыма от сигарет «Сенатор». Он определённо точно был русским, иначе как объяснить его вечно суровую рожу и любовь дымить не хуже Хогвартс-Экспресса на платформе девять и три четверти?       Этот чёрт был до неприличия красиво одет — серый костюм, новая мантия, золотой зажим на тёмно-синем галстуке. Так и не скажешь, что его финансы поют романсы и он не может позволить прикупить своим зверинцам по паре кожаных сапог, чтобы ноги не мерзли. На фоне Высшего Гермиона походила на оборванку, что не было так далеко от правды. Кровь все ещё стучала в висках, а жажда путала мысли.       Только к чему жажда? Знала ли она сама?       — Вы обожествляете наркотики, Господин. Но не стоит считать меня дурой — я не буду больше пить то, что вы даете, — выпалила Грейнджер, остановившись позади.       Долохов прекрасно видел её в отражении зеркала.       — Знаешь, в чём прелесть временного кайфа? Успеваешь забыться, — он развернулся к Гермионе, окинув холодным взглядом полуголое тело. Девушка вышла из гримерки в красной юбке и в черном бюстгальтере, совершенно позабыв о рубашке.       — Уж лучше я буду курить марихуану, чем пичкать себя дешевыми возбудителями и обтекать слюнями, завидев на горизонте какого-то жирного урода, — выплюнув это, девушка совершенно позабыла о том, с кем вела беседу.       Но Антонин совершенно не обратил внимания на её выпад, лишь наклонил голову влево, начав с интересом рассматривать юное лицо.       Гермиона читала когда-то научную статью из газеты, что всегда клали в их почтовый ящик и которую с упоением читал её отец, выискивая объявления о продаже пикапа, о том, что потеря стыда — психическое отклонение, травма перед событиями прошлого. Почему же ей не хотелось прикрыться? Грейнджер просто стояла посреди шатра и только расправила гордо плечи, стараясь держать марку достойной ведьмы.       И не важно, что ведьмой она уже себя не считала — всему виной серебряные браслеты на запястьях, которые больше походили на петлю, куда она добровольно засунула свою голову.       — Забыла, что бывает с теми, кто мне перечит? От таких, как ты, стоило избавиться, но Лорд слишком любит наш зверинец, чтобы просто его распустить, — покачал головой Долохов, затушив окурок в пепельнице и выдохнув дым ей в лицо.       — Дайте альтернативу. Кокаин, травку или марихуану. Что-то, что не будет меня мучить в сексуальном плане. Я не хочу страдать, — её уже выворачивало наизнанку от того, что тело желало иного.       Антонин лишь скептически улыбнулся и огладил её щеку костяшками пальцев, заставляя Гермиону вцепиться в его плечи и застонать. Простое движение, от которого ломка была невероятной силы. Вторая его рука поползла вниз, задирая длинный подол юбки, комкая красивую ткань; пальцы быстро пробежались вверх по бедру:       — Думаешь, от кокаина ты не будешь страдать? Это ваша учесть до конца дней — ублажать и развлекать, — пальцы отодвинули трусы в сторону и прошлись по половым губам, отчего Гермиона схватилась за мужчину, повиснув на нем и потерлась сильнее, ритмичнее.       — И вы этим пользуетесь. Ублюдок, — прохныкала циркачка, а потом охнула, почувствовав введенный палец внутрь.       Антонин начал сильнее стимулировать клитор, толкнув её к стене. Ад сопровождался хлюпающими звуками её собственной потерянной гордости. Она не думала, что все дойдёт до такого.       Долохов резко вынул пальцы и усмехнулся:       — Ты просто потерянная девица. Жертва обстоятельств, глупая маггла. Пользоваться тобой — моя прерогатива, уясни это. Но ты мне нравишься, Грейнджер. Из тебя выйдет что-то толковое, — он облизнул пальцы, которые были в её «соке» и буквально швырнул к двери девушку.       Гермиона стыдливо одернула юбку и уже хотела рвануть прочь, но голос мужчины остановил её:       — Малфой всё время выспрашивает про тебя. Хочет купить либо провести с тобой ночь. Как думаешь, стоит мне оказать услугу твоему однокурснику?       Девушка нервно сглотнула.

***

      Ночь опустилась на местность — пришло время для репетиции. Музыка зазвучала внизу: опьяняющая, дающая погрузиться в атмосферу выступления.       Первое время, когда Гермиона тренировалась выступать на лентах, ей было до безумия страшно свалиться вниз головой и разбиться насмерть. Сейчас она уже более уверенно держалась на высоте четырёх метров; это был самый настоящий прогресс! При этом похвалу она могла услышать только от самой себя — здесь никто не замечал успехов.       Грейнджер медленно просунула вторую ногу в петлю и разъехалась в ещё не до конца уверенный шпагат. Её взгляд невольно скользнул по людям внизу; она сразу заметила Фреда и Джорджа, что уже надели клоунские парики и теперь комично скакали с одной ноги на другую, словно передразнивая.       Это могло выглядеть комично, если бы не суровая реальность этих двоих. Фреда и Джорджа любили вызывать к себе извращенцы: их даже могли одновременно насиловать два жирных урода, чтобы несчастные братья смотрели друг на друга и давились слезами. Она отвернулась, лишь бы не смотреть на лица этих двоих. Вместо этого она посмотрела на Джинни, что сейчас гладила гиену. Ей поручили тренировать этих тварей — удивительно, но они её слушались и ни разу не покусали. Грейнджер начала медленно тянуть ленту вниз, постепенно опускаясь на землю. Она и так готова.       — Как проходит репетиция? — спросила Гермиона, усаживаясь рядом с Джинни.       К ней тут же подбежала пятнистая гиена по кличке Севилла и оскалила зубы. Другой бы подумал, что эта тварь хочет сожрать, но Гермиона лишь потрепала особь за закругленные ушки, а в ответ получила громкий хохот. Им с Джинни не разрешали давать клички этим хищникам, но было комфортнее начать считать их своими питомцами, нежели монстрами, которые способны завалить буйвола. Их привезли ещё малышами из африканских саванн — подарок Долохову от мерзопакостного Кэрроу.       — Буду разговаривать с Долоховым, чтобы увеличил порцию с десяти килограммов, до пятнадцати. Они очень быстро растут и начинают дичать, если им чего-то не хватает, — Джинни покачала головой и легонько оттолкнула самца гиены в сторону, чтобы тот перестал назойливо лезть ей под юбку.       — Удивительно, что эти твари нас слушаются. Севилла — самая настоящая очаровашка, — ухмыльнулась Гермиона и похлопала пятнистую по бокам.       В шатер ворвалась мадам Лилит — отвратительная женщина с постоянно присутствующим на её лице презрением. Почему-то, именно Джинни и Гермиону она невзлюбила больше всего: била хлыстом по ногам, кричала, как банши. Но иногда в спектре эмоций проскальзивало искреннее сожаление; ей никогда не доставляло удовольствия марать руки об убогих.       — Подойдите сюда, стервозы! Вечно я вас искать должна, — громогласно крикнула Лилит, кидая на один из столов огромные бумажные пакеты.       Пока Уизли загоняла своих милых подопечных в вольеры, Гермиона подошла к их «коменданту»:       — Что случилось?       — Доставили подарки от «поклонников». Вот твой пакет, — фыркнула женщина, буквально кидая в неё передачку.       Девушка осторожно развернула бумагу и обомлела: внутри лежал её шарф с расцветкой факультета и серебряный перстень с изумрудом. Сердце забилось об грудную клетку, как бешеное, ведь на кольце была маленькая гравировка из двух букв.       Она могла понять кто это, но мысленно боялась принять факт того, что именно этот человек знал, что она находится в шапито.

Д.М