Калиновые серьги

Сергей спал, раскинувшись на боку, как большой ленивый кот. Его лицо было совсем безмятежным — губы приоткрыты, а густые волосы, сбившиеся в пряди, полностью скрывали глаза. Легкий ветер шевелил тонкие волосы на его виске. Где-то над головой еле слышно гудели пчёлы. Воздух пах сухой травой, полевыми цветами и чем-то тёплым — телом, солнцем и остатками вечернего дыма от вчерашнего костра. Под пледом было по-домашнему уютно: тепло, чуть душно, но Карина не хотела двигаться. Лежала, прижавшись лопаткой к его плечу, слушала, как трещат кузнечики в траве, как где-то вдалеке взвизгивает тормозами велосипед, и медленно, будто из глубины тёплого озера, всплывала в реальность. Потом — холодный душ дома. Наставления бабушки, пахнущей ромашковым кремом и капустой с укропа с огорода: — Застудила бы себе всё, что можно, — ворчала она, гремя кастрюлями. — А этого Горошко больше не пущу в дом, пусть спит у себя в конюшне! Карина хихикнула и забралась под плед в своей комнате. Было приятно усталое тело, было время до вечера, пока Сергей ездил в город — что-то оформлять, что-то покупать. Без него всё вдруг стало тише. Даже воздух в комнате стоял какой-то задумчивый. Когда солнце опустилось к вершинам деревьев, бабушка, хлопнув ладонью по подоконнику, сказала: — Всё. Пора калину обрывать. Она уже чересчур поспела. На улице было чуть прохладнее, с ветерком. Листья калины сухо шуршали, когда Карина тянулась к ним. Пальцы цепляли шероховатые грозди, и ягоды соскальзывали в старый эмалированный таз с голубыми цветами. Над головой по-прежнему щебетали воробьи, где-то в глубине огорода крякнула утка. Девушка потянулась за особенно крупной гроздью — и вдруг калитка со скрипом распахнулась. На фоне заходящего солнца появился Сергей. И не один — с ним была высокая, крепкая, гнедая лошадь. Она шла, будто танцуя, переступая своими тонкими ногами по тропинке. Глаза у неё были живые, тёмные и умные. — Лада её звать, — сказал он, поглаживая её по шее. У него на лице был вид победителя. — Это твоя? — Карина выдохнула так, будто увидела настоящее чудо. — Ну… почти, — и глаза у него лукаво блеснули. — Покатаешься? Седло оказалось неожиданно высоким. Девушка вскарабкалась, её руки дрожали от волнения, а сандалия чуть не выскользнула из стремени. Сначала было страшно. Лада шагала плавно, но высоко. Карина вцепилась в переднюю луку, не зная, куда девать ноги. А потом — щелчок, команда, мягкое движение — и вдруг рядом оказался Сергей. Запрыгнул позади так ловко, что девушка только вскрикнула. Его руки обвили её с двух сторон, держа поводья. Она почувствовала, как он смеётся ей в ухо — тихо, заразительно. Когда вечер окончательно окрасил небо в красно-золотой, они вернулись. Воздух был густой, медовый, как варенье. Пока Сергей привязывал лошадь, Карина предложила добрать остатки калины. Он гнул ветки, а она, щурясь от закатного света, срывала грозди. Листья шершаво шуршали. На пальцах остался терпкий запах ягод. — Горькие же, — сказал Сергей, плюнув косточку. — Тьфу. — Полезные, — усмехнулась она. — Компот будем зимой пить. Ты вспомнишь, как я тут стояла в футболке, а ты в пыли после Лады… Сергей вдруг взял пару гроздей, подошел и, не говоря ни слова, повесил их ей на уши, как серёжки. Ягоды холодно коснулись шеи. — Ты чего?.. — смеясь, отшатнулась она. — Смешно же! — Красиво, — сказал он тихо, пристально глядя ей в лицо. Потом они пошли за огород, за старую грядку, где давно ничего не росло. Сергей бросил на землю толстую кофту, и они сели. Солнце уходило медленно, словно нехотя, оставляя после себя длинные полосы света на траве. Ветер трогал траву. Лес вдали темнел, небо пылало. — Красиво у вас, — прошептала Карина. — А у вас как? — Так же… только не так. Здесь — настоящее. Они сидели рядом, плечо к плечу. От него пахло пылью, конским потом и мятной жвачкой. Когда он поднялся, потянулся и сказал: — Мне пора, — сердце у неё сжалось. Она подошла, опустила глаза. Он взялся за поводья. Лада тихо фыркнула, переступая ногами. Закат окрасил её бок в огненный мед. — Я так по тебе скучаю, когда не вижу, — сказал он, вдруг совсем серьёзно. — Мы же завтра увидимся. — Всё равно. Я скучаю сейчас. Он потянулся к ней, осторожно снял одну калиновую серьгу, потом вторую. Когда его ладонь коснулась её щеки, она вдохнула резко — как будто нырнула. Щека загорелась, как будто он был не рукой, а огнём. Она положила свою ладонь на его, отняла её от лица и не отпустила. А потом — коснулась его губ. Очень быстро. Он тоже поцеловал её, будто одновременно с ней. — Уезжай уже, — прошептала Карина, растерянно улыбаясь. — Темно. — Мне нормально, — ответил он. — До завтра? — До завтра. Лада вздрогнула и зашагала прочь. Сергей махнул ей рукой, его силуэт растворился в вечерней синеве. А Карина стояла у калитки. Стояла долго. До тех пор, пока не могла себе представить: вот он у себя дома. Лошадь в стойле. И завтра они снова встретятся.

***

С утра небо было выцветшим, будто полинявшая ткань — белёсое, с лёгким румянцем по краям, как после сна. Ветер, что раньше приносил запах малины и подогретой на солнце травы, теперь дул чуть прохладнее — с полей, с реки, и щекотал шею влажным дыханием. Карина проснулась слишком рано и лежала, не двигаясь, уставившись в потолок, будто могла там найти ответ: придёт он сегодня или нет? Но утро пролетело. Она прошла весь двор, заглянула в сад, даже пошла с бабушкой нарвать укропа к обеду — но Сережа так и не появился. В груди, там, где раньше было просто тепло от вчерашнего, теперь завелось какое-то невидимое животное: оно сидело, свернувшись, и грызло изнутри. Девушка ходила по двору, как в клетке. Каждый стук калитки заставлял её сердце резко подпрыгивать, а потом — всё та же тишина. Соседский мальчишка, велосипедист, пес с другого конца улицы. А после обеда она уже не выдержала. Обула кеды на босу ногу, бросила взгляд в зеркало, встряхнула волосы и вышла за калитку, ни с кем не попрощавшись. Шла по привычной пыльной дороге — мимо тополей, знакомых огородов, мимо ржавого трактора, который уже сто лет как не ездит. Под ногами хрустели сухие листья — липкие, серые, слежавшиеся. Всё вокруг шло, как всегда: воробьи чирикали в кустах, гудели пчёлы, где-то вдали грохотал трактор. А внутри у неё всё было не как всегда. Каждый шаг отдавался звоном тревоги. Мысли роились — одна другой страшнее: может, он передумал? Может, вчера всё было ошибкой? Может, он уехал и даже не попрощался? Сердце било тревогу всё громче. Она вспоминала выражение его лица при прощании, касание ладоней, его слова. Всё было так по-настоящему. Неужели она себе всё выдумала? Дом Сережи был знакомый, будто родной — обшарпанный, но уютный, с цветами в жестяных банках на окне. Калитка скрипнула. Тётя Наташа, его мама, вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Улыбнулась сразу — тепло, с участием, с каким-то лёгким удивлением. — О, Кариш, заходи. Чего стоишь? Карина кивнула, словно во сне, и прошла на кухню. Там пахло тестом, корицей и немного — жареным луком. Воздух был тёплый, будто из духовки. Тётя Наташа налила в гранёный стакан холодного молока, поставила перед ней тарелку с пышными печеньями — с сахарной корочкой, с трещинками по бокам. — Серёжки-то нету. Уехал он. — Уехал? — Карина приподняла брови. — На рыбалку с утра пораньше. С удочками, с ведром. Серьёзный такой, — женщина села рядом, подкрутила рукав и задумчиво уставилась в окно. — Прям с пяти утра ушёл. Я и подумала — может, повздорили вы? — Нет… — выдохнула Карина, чувствуя, как что-то внутри у неё опадает, как пролитая вода — тихо, но с ощущением потери. — А то ж всё в себе держит, — вздохнула тётя Наташа. — Но ты не думай. Он ж ведь добрый. Просто странный иногда. Карина кивнула, словно по инерции. Всё в комнате стало глухим — тикание часов на стене, хлюпанье воды в кране, шорох деревьев за окном. Даже тепло от кружки молока в руках ощущалось иначе — как сквозь вату. — У нас вся морозилка в рыбе, — сказала хозяйка, усмехнувшись, но Карина не расслышала интонации. Всё в ней уже слушало не слова, а молчание — то самое, что стояло между ней и Серёжей с утра. Она поблагодарила, встала, вышла, попрощалась рассеянно. Дверь тихо захлопнулась за её спиной. И снова — солнце, пыльная дорога, тень от клёна. Она шла медленно, босыми лодыжками задевая траву у обочины. Шла как во сне, не глядя по сторонам, будто дорога знала сама, куда её везти. Мысли крутились в голове, как в барабане стиральной машины: рыбалка, утро, он был серьёзный, он ушёл… Может, и правда, ничего страшного. А может, что-то важное происходит — просто не с ней. Она шла и не знала, что ей чувствовать. Только знала одно: она никогда ещё так сильно не ждала чьего-то возвращения.

***

Ночь стояла тихая, почти вязкая, как растопленный воск. В темноте скрипели половицы дома, трещала где-то старая доска на веранде, и лёгкий сквозняк едва слышно шевелил штору. Карина лежала под тонким одеялом, уставившись в бледный потолок, словно в выцветшее небо, где не было ни одной звезды. Воздух в комнате казался густым от тишины. Всё затихло — и дом, и деревня, и мысли. Только однажды, как всегда, что-то коснулось стекла — ветка сирени постучала, знакомо, почти родственно. Девушка вздрогнула, но не испугалась. Эта сирень — её ночной спутник, как тиканье часов. Без неё было бы ещё страшнее. Она натянула одеяло до подбородка и застыла. Мысли кружились вокруг, как комары под лампой — навязчивые, зудящие, бессмысленные. Всё тревожное, что она придумала себе за день, теперь вертелось в голове быстрее, громче. Но вдруг — тук-тук. Совсем другой звук. Глухой, настойчивый. Стекло дрогнуло. Это было не дерево. Карина вскочила — не телом, а духом. Внутри что-то схлопнулось, сжалось, уронив холод в живот. Она затаила дыхание и уставилась в занавешенное окно, которое раньше казалось просто окном, а теперь — границей между сном и чем-то пугающе реальным. Пальцы дрожали, лицо словно онемело. Сердце замерло, как зверёк, спрятавшийся в логове. Стук. Снова. И снова. Она едва не крикнула — не из ужаса, а от безысходной растерянности, как ребёнок, потерявшийся ночью на вокзале. Но в следующий миг до её слуха долетел тихий, почти виноватый голос: — Спит, наверное… Он был живой. Настоящий. Знакомый до мурашек. Глубокий, хрипловатый, такой, каким он звучал только в тишине. — Серёжа?.. Она подбежала к окну, отдёрнула занавеску. В серебре луны стоял он — в тени, у окна, чуть склонив голову, будто в сомнении. Услышав своё имя, он замер, потом медленно обернулся. Луна чётко обрисовала его фигуру — в куртке, с прядью, выбившейся на лоб, немного усталый, немного неуверенный, но родной до дрожи. Он помахал, мол, выходи. Карина кинулась вглубь комнаты, шаря по стулу, хватая первую попавшуюся кофту. Не оглядываясь, на цыпочках выскользнула в коридор, босиком прошмыгнула через веранду и выбежала в ночь. Трава под ногами была прохладной, земля — ещё тёплой от прошедшего дня. Она подбежала к нему и почти влетела в объятия — резко, без слов, всем телом. Уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах — знакомый, немного речной, немного как у мужчин в рекламе, с тонкой нотой чего-то острого. Он пах приключениями и домом сразу. Его ладони тут же обняли её: одна легла на макушку, осторожно гладя волосы, вторая — вдоль спины, тёплая, крепкая, настоящая. — Я приготовил кое-что для тебя, — прошептал он, мягко отстраняясь, и глаза у него светились, как у ребёнка с секретом. Они пошли молча, рука в руке. Карина ощущала, как его ладонь слегка потеет, как иногда он сжимает её чуть сильнее — будто боится, что она исчезнет. У дома стоял грузовик. В кузове — старое байковое одеяло в клетку и две мятые подушки. Лунный свет стекал по металлу, как вода. Серёжа залез первым, подал ей руку, и она легко вскочила за ним. Они легли рядом. Небо было глубоким, холодным, усыпанным миллиардами точек. Луна, будто на веревочке, медленно ползла по нему, прячась за облака. Где-то в вышине вспыхнул самолёт — красный огонёк и тихое шипение. Мир казался очень большим, а они — очень близкими. — Когда ты пришёл домой? — прошептала Карина, глядя в небо. Голова у неё чуть кружилась — от эмоций, от звёзд, от того, что он здесь. — Сразу к тебе. Соскучился. Думал, ты уже спишь, — его голос был мягкий, глуховатый от волнения. Он смотрел вверх, будто боялся, что если посмотрит на неё, то растает. — Ты рыбачил весь день? Не надоело? — А помнишь, что я тебе говорил про рыбалку? — Помню… — Так вот. Сегодня я ловил не рыбу. Я ловил свои мысли. — Какие? — спросила она, почти шёпотом, и повернулась к нему. — О тебе. Только о тебе, — его глаза встретились с её. И всё. В голове у него стало пусто, а в груди — шумно. Она зарделась. Щёки пылали, как печёные яблоки. Луна высветила на её лице всё: дрожащие ресницы, блестящие губы, детскую уязвимость. — Я волновалась за тебя, — призналась она, сжав его руку. — Я думал о будущем. Об учёбе. Но больше — о чувствах, — он усмехнулся, и сердце у неё сжалось. Его глаза снова нашли её. — Поцелуй меня. — Куда?.. — она запнулась, голос сорвался. — В щёку или… — В губы. Она застыла, как лист перед порывом ветра. Но не оттолкнулась. Только смотрела — широко, испуганно, доверчиво. Он поднял ладонь, коснулся её щеки, большой палец ласково провёл по коже. Она закрыла глаза. Поцелуй случился не сразу — сначала было молчание, потом вдох, потом короткое приближение. Их губы встретились осторожно, как две молнии, решившие не ударить. Он был неуклюжий, неловкий, влажный и самый настоящий. У обоих внутри всё плавилось. Карина запустила пальцы в его густые волосы, такие мягкие, пахнущие ветром и речной водой. Серёжа гладил её щёку, потом скользнул рукой к талии, чувствуя тепло её кожи сквозь ткань. Их губы расставались и встречались снова, будто проверяя: это точно не сон? Это правда? Лето продолжало шептать вокруг: стрекотали сверчки, вдалеке лаяла собака, а над ними проплывали облака, не ведая, какую важную сцену наблюдают. Всё остальное — деревня, школа, тревоги — исчезло. Остались только они, ночь, кузов грузовика и первый по-настоящему важный поцелуй.

***

Август прожигает лето в самом пике. Днём воздух висит неподвижной, как в горячей бане — липкий, наполненный запахом высохшей травы и жжёных колосьев, а вечером холод будто сбрасывает с себя дневное бремя, подкрадываясь с резким порывом ветра, от которого мурашки бегут по коже, заставляя укутаться в лёгкий свитер. Сентябрь уже вырисовывается за горизонтом, с ним приближается тревожный гул школьных звонков, суета и стресс, когда все часы расписаны, а в сердце клокочут нервы. Карина сидит за стареньким деревянным столом, который слегка скрипит под её локтями. Вокруг тихо: слышен только редкий писк кузнечиков за окном и тихое жужжание старого вентилятора. На тарелке — тёплая каша, пахнущая молоком и сладкой ванилью. Она медленно поднимает ложку, глядя в окно, где солнце обжигает листья, превращая их в янтарь и золото. Но мысли — далеко, в другом месте. Сегодня — особенный день. Прошел ровно месяц с того момента, как Сережа стал частью её мира. Они договорились не дарить подарков, но это был их первый месяц вместе — в их объятиях должно было быть всё: время, тепло, ласка и нежность, словно вокруг была только их маленькая вселенная. Внезапно в тишину врывается резкий, металлический звонок бабушкиного кнопочного телефона. Это единственный аппарат, который ловит сеть здесь, в деревне. На маленьком экране высвечивается «Доча». Карина замирает, сердце ёжится от неожиданности и надежды. — Алло, мам, привет! — голос матери звучит в трубке радостно и тепло, словно солнышко сквозь облака. Карина медленно опускается на стул, её тело будто теряет опору, а в душе всплывает тревога и разбитость. Внезапно голос меняется, становится дрожащим, умоляющим: — Мам, я не хочу. Нет! — шёпот, полный отчаяния и боли, рвёт тишину, а потом звонок обрывается. Телефон летит по столу и глухо ударяется о пол, а Карина сидит, сжавшись, словно пытаясь удержать внутри слёзы, которые уже текут по щекам, оставляя горячие дорожки. Вдали, в городе, Раевская — бабушка Сережи — смотрит в окно, вспоминая, как давно ждала встречи с внуком. Он крепко сжимает её руку, пальцы трепетно скользят по мягкой коже, словно передавая друг другу тепло. В другой руке у Сережи — одеяло, которое мама намотала вокруг их плеч, будто защитный щит от всей тяжести этого мира. В желудке ещё отзывается тяжесть от сытного ужина, пахнущего свежим хлебом и укропом. Они идут по тропинке вдоль огромного поля, где колышутся высокие стебли, шум которых сливается с шелестом густого леса справа. В воздухе — терпкий запах хвои и лёгкая прохлада. Карина держится за Сережину руку — тепло его ладони даёт ощущение безопасности. Она стоит спиной к нему, обнимает себя за плечи, нервно кусая нижнюю губу, пытаясь собрать волю в кулак. Сердце колотится слишком громко, чтобы промолчать о том, что внутри. Сережа разстилает на земле мягкое одеяло, и девушка чувствует, как ветер играет с её волосами, холодя шею и лицо. Он подходит к ней, осторожно касается талии, словно боясь нарушить хрупкое равновесие. Его руки замыкают замок объятий, и она ощущает, как теплота излучается от его тела, наполняя её своим спокойствием. Он кладёт подбородок на её плечо и закрывает глаза — в этом жесте целый мир доверия и тихой любви. — Завтра я уезжаю в город, — голос Карины прерывается, в горле ком, слова вырываются с трудом. — Мне придётся полмесяца быть без тебя. Сережа нежно касается её шеи губами, оставляя лёгкий поцелуй, который щиплет от солёных следов слёз. Карина закрывает глаза и глубоко вдыхает — эти прикосновения, эти мгновения будут теперь её утешением. — Не переживай, — шепчет он, — я приеду через две недели. Мы снова будем вместе. В его голосе слышится надежда, но и скрытая тревога. Разлука — словно холодный дождь, который непременно пройдёт, но сейчас кажется бесконечной. — Я буду скучать, — тихо произносит она. — Я сильнее, — отвечает Сережа, прижимая её к себе. Он не говорит, где будет жить или учиться, словно скрывая тревогу под маской спокойствия, а Карина верит — потому что хочет верить. Они ложатся на одеяло. Карина кладёт голову на его грудь, слушая ритмичное биение сердца — ровное, уверенное, её якорь в этом неспокойном мире. Над ними медленно плывут облака, будто бы покрывая всё тёплым, мягким покрывалом. Солнце прячется, и вокруг становится чуть прохладнее. — Мама позвонила мне первый раз за всё лето, — голос девушки тих и разбит. Её слова висят в воздухе, тяжелые, как гром. Если она не выпустит эту боль наружу, она разорвёт её изнутри. Сережа открывает глаза, нежно смотрит на неё, но она не смотрит на него — её взгляд скользит по небу, пустому и безмолвному. Он осторожно запускает пальцы в её волосы, массируя кожу головы, словно пытаясь размять узлы тревог и сомнений. — Один раз, — продолжает Карина, — чтобы сказать, что завтра отец приедет за мной. Почему она не звонила? Почему не интересовалась мной? Мне кажется, я ей не нужна… — голос дрожит, слёзы скатываются по щекам, но она старается не сдаваться. Сережа садится, она следует за ним, поддерживая взглядом. Он берёт её лицо в ладони, вытирает пальцами мокрые дорожки, его прикосновения нежны и ободряющи. — Ты самая лучшая, — тихо говорит он, — я всегда буду рядом. Не плачь. Его глаза полны любви и решимости. Он улыбается, как будто хочет прогнать все тучи с её лица. — Я люблю тебя, — шепчет он, касаясь лбом её лба. Его дыхание — тихое, тёплое — встречается с её губами. Карина отвечает улыбкой, такой искренней и нежной, что даже звуки природы вокруг — шелест травы, щебет птиц, — будто замерли, слушая этот момент. — Я тебя тоже, — всхлипывая, говорит она, впиваясь в его губы. Поцелуй растягивается во времени, наполненный нежностью и болью разлуки, с привкусом соли слёз и обещанием, что эта любовь переживёт всё. В каждом лёгком касании губ — вся их история, весь этот август, вся их надежда на будущее. И в этот миг, под затихающим небом и шёпотом ветра, Карина и Сережа словно прикасаются к чему-то вечному — к той самой искре, которая согревает сердце, когда вокруг холоднеет.

***

— Я заберу вашу внучку на ночь, — сказал Сергей, голос его звучал твёрдо и уверенно, будто в этих словах не было и тени сомнения. Его взгляд встретился с бабушкиным, и в этом взгляде слышалась тихая просьба о доверии. Карина, как маленький ежик, спряталась за спиной Сергея, прижавшись к нему всем телом. В её глазах блестела лёгкая тревога — она знала, что сейчас бабушка может разозлиться, но вместо гнева повисла тишина. Из кухни донесся щелчок — бабушка, наверное, ставила чайник, и в комнате повис тонкий запах заваренного чая, чуть горьковатый, но родной. На окне лёгкий ветер шевелил занавески, и в этом шорохе как будто оживала вся домашняя атмосфера. — Как вы мне уже надоели, — проворчала та, но в голосе уже звучала привычная мягкая усталость, словно старое дерево, которое только кажется крепким, а внутри уже многое пережило. Карина, не теряя ни минуты, осторожно выползла из-за Сергея и, со звоном маленьких браслетов на руке, потянулась к бабушке, обнимая её с такой нежностью, что даже холодок в воздухе вдруг потёк теплом. — Баб, ты же знаешь, что я тебя очень люблю, — её голос был тихим, чуть заикающимся от волнения и любви одновременно. Бабушка сначала нахмурилась, но затем чуть улыбнулась — её морщины словно распустились, как трещинки на старом фарфоре, и она пригрозила пальцем Сергею: — Да идите, куда хотите. Только ты береги её, — сказала она, и в этом простом предупреждении скрывалась вся её забота и тревога. Потом улыбнулась — такой тёплой, искренней, что даже вечернее полумрак наполнился светом.

***

— Тихо ты, — прошептала Карина, прижав ладонь к губам, словно хотела заглушить не только звук, но и любое движение вокруг. Её голос был тонок и едва слышен, как будто боялся нарушить какую-то хрупкую тишину ночи. — Да тут не услышат, — ответил Сережа, сдвинув брови, иронично улыбаясь. Но в уголках его глаз мелькала лёгкая тревога, будто он понимал — хоть и кажется, что дом спит, тут всё равно полно чужих взглядов и слухов. Карина слегка покачала головой и снова взяла в руки фонарик, который слабо мерцал, бросая рассеянный свет на пыльный пол — по полу, как по старой карте, тянулись пятна и затёртые трещины. Она села на пол, руки прижались к холодному дереву, и направила свет под кровать. Там, в темноте, мерцала огромная банка вина, плотно закрытая крышкой. — Ага, а потом твой отец с ружьём прибежит, — прошипела она, чуть поднимая брови. — Подумает, что тут воры, а мы на самом деле… — она сделала паузу и с насмешкой произнесла — …вино достаём. Серёжа отряхнулся, скинул с себя пыль с колен и тяжело выдохнул: — Фух, — сказал он, будто снял с себя некий невидимый груз. — А мы выпьем столько? — с улыбкой спросила Карина, прищурившись. — Выпьем, — кивнул он и, осторожно взяв банку, медленно открутил крышку. В воздух сразу ворвался густой аромат — тёплый, сладкий, словно вишнёвое варенье, напоминая о лете, о солнечных днях и садовых ягодах, притаившихся в тёмной глубине стекла. Он не был поклонником спиртного — только по большим праздникам, когда семья собиралась вместе, и всё вокруг наполнялось радостью и смехом. Но сегодня — сегодня был особенный повод, который заставлял сердце биться быстрее и хотел быть отмечен именно так, со вкусом и ароматом. Ведь завтра Карина уезжала, и этот месяц вместе нужно было запомнить ярко, как вспышку света в ночи. Он аккуратно сделал первый глоток, и вино приятно обожгло горло, как тёплый луч, пробежавший по телу. Горлышко банки было слишком широким — вино стекало по уголкам губ, каплями падая на куртку, оставляя тёмные пятна. — А что ты скажешь родителям, когда они найдут пустую банку? — рассмеялась Карина, бросая на него игривый взгляд. — А они не найдут, — ответил Серёжа с хитринкой, — я пустую банку выкину. — Гений, — сухо оценила она и резко вырвала у него банку из рук. В отличие от Серёжи, Карина имела с алкоголем совсем другой опыт. Ей было шесть, когда мама дала попробовать пиво — маленький глоточек, горький и странный, и она в ужасе убежала в свою комнату, навсегда запомнив этот вкус. Но сейчас — это был её второй опыт. Она наклонила банку, осторожно пригубила вино и задержала дыхание. Вкус был неожиданно мягким и сладковатым, словно кто-то тихо пел ей прощальную песню лета. Её губы чуть улыбнулись, глаза загорелись новым, неведомым ощущением. В комнате сквозь окно просачивался нежный шелест ночного ветра, а тихие трели сверчков словно сопровождали их маленький праздник — первый глоток, первый опыт и теплое чувство близости, что наполняло всё вокруг особенным светом. Слегка подвыпившие, с искрящимися от смеха глазами, они шли, обнявшись, легко раскачиваясь на ходу. Их шаги эхом отзывались по пустынной улице, а в воздухе трещал приглушённый звон банок с пивом и лёгкое бульканье вина в банке, которую Карина прятала в рюкзаке. Воздух был прохладный, и лёгкий вечерний ветер играл с прядями её волос, заплетёнными в небрежную косу. — Пой, — взмахнула головой Карина, и Сергей, чуть покраснев, вдруг начал напевать слегка хрипловатым голосом старую песню, которую они оба знали с детства. Его слова сбивались, но от этого звучало ещё теплее. На повороте улицы уже стоял Руслан — высокий, с лёгкой усмешкой и глазами, светившимися знанием и дружеским интересом. Он приветливо кивнул, шагая им навстречу. — Привет, — сказал он, протягивая парню связку ключей и небольшой пакетик. Серёжа взял ключи, взглянул на них с удивлением и хотел было что-то сказать, но Руслан с улыбкой прикрыл ему рот ладонью и мягко подтолкнул обратно к Карине. — Пошли, — подмигнул он и свернул на узкую тропинку между домами. Их шаги замедлились, смех стал тихим, а лёгкие шёпоты и пересмешки плавно переплетались с мягким шелестом травы, пробивающейся из трещин в земле. Перед ними выросло старое, почти заброшенное здание — сеновал. Его стены были покрыты облупившейся краской, а высокие деревянные балки, словно скелет, поддерживали просторное помещение. Через маленькие окна пробивался слабый свет луны, разбивая мрак на серебристые полосы. Серёжа долго мучился с замком — ключ не хотел поворачиваться, руки дрожали от лёгкого волнения и, возможно, от вина. Карина, весело смеясь, подшучивала над ним, кидая в его сторону пучки сухой травы. Их смех эхом разносился в пустом сеновале, перемешиваясь с хрустом сена под ногами. — А что, так можно было? — улыбнулась Карина и метнула пучок травы, который осыпался золотистыми хлопьями, словно маленькие искорки, на куртку Серёжи. — Мне здесь нравится, — сказала она, опускаясь на колени и распластавшись на груде сена, взгляд устремила в тёмное, высокое небо над балками. — И в деревне мне нравится. Здесь так спокойно… Это всё из-за тебя. — Из-за меня? — удивлённо поднял брови Сергей. — Да, — прошептала она, словно раскрывая секрет. Он прищурился, задумался. — Я боялся, — начал он тихо, — что ты не чувствуешь того же. Думал, что это я сам придумал твои тёплые взгляды, твоё притяжение ко мне… Оказалось, что только переживания мои выдуманные. — Эх ты, дурак, — усмехнулась она. Он бросил в неё пучок травы, попав несколькими колючими стебельками прямо в лицо. Карина, поражённая наглостью, взяла пучок побольше и швырнула с размаху обратно. Сергей начал плеваться и смеяться, поднимаясь с травяной постели. Серёжа навис над ней, взгляд его на секунду стал чуть серьёзнее, словно заглянул глубже в её душу. Он нежно, но настойчиво поцеловал её, руки запустил в её распущенные волосы, осторожно отряхивая их от сена. Когда он отстранился, начал снимать куртку. — Что ты делаешь? — спокойно спросила она. — Ты не бойся, — сказал он без слов, подстелил куртку под неё, чтобы сено не кололо кожу. Лежа на его куртке, она чувствовала тепло, исходящее от пропитанной его запахом ткани, и от самого Серёжи, который снова прижал её к себе, словно боясь потерять. Его губы скользили по её, руки нежно сжимали лицо, и девушка кончиками пальцев проводила по его спине, ощупывая через тонкую ткань мускулы. Через три минуты поцелуя, наполненного и нежностью, и страстью, она осторожно провела языком по его губам. — Что ты со мной делаешь? — выдохнул он, приоткрыв глаза, которые помутнели от чувств. Карина смутилась, внутренний огонь разгорелся в груди, стало жарко и светло. Она медленно сняла куртку и аккуратно разложила её рядом. Сережа следит за каждым её действием и начинает отстраняться. — Нет, стой! Куда ты? — она перепугано шепчет и обратно прижимает его тело к себе крепкой хваткой. Он упирается локтем в траву справа от её головы и горячо дышит ей куда-то в шею, пуская мелкие мурашки по всему телу. — Я не могу. Нам ещё рано и… Я не знаю. — начал тараторить Горошко. — В чем дело? Я не понимаю тебя, — спокойно говорит Карина, берет в ладони его лицо и смотрит пристально в глаза. — Ты меня возбуждаешь, — тихо говорит Сережа. — Поэтому я сейчас должен отойти от тебя и подумать о чем-то другом, — он опять хотел слезть с нее, но та не дала ему это сделать, лишь усмехнулась своим бабочкам в животе и забавному выражению лица Горошко, хотела посмотреть вниз и проверить, но он не дал ей, вернув её голову обратно за подбородок. Тогда она затянула его в горячий поцелуй. Они целовались. У Сережи покалывали ладони, а потом сбилось дыхание, когда девушка аккуратно схватилась за края его кофты и потянула их наверх. Намёк он понял сразу. — Ты… Уверена? Она слабо кивает и улыбается. Смотрит так доверчиво и невинно, отчего у парня щемит сердце. Он целует её, не устояв перед исходящим очарованием, входит во вкус. Горошко всё-таки снял с себя кофту и слегка поёжился от холода, но вскоре быстро привык. Да и его постоянно согревали медленно блуждающие по груди горячие ладони его любимой девушки. Она мелко дрожала от крепко сжимающих её талию рук, от томного и такого шумного дыхания, от тёплого любимого тела под подушечками пальцев, от запаха его волос и от гуляющего по венам вина. Сергей начал её раздевать. Карина прикрывалась и густо краснела, смущалась, отворачивалась, бегала глазами по помещению, не вынося пристального взгляда. Но взгляд этот был восхищенным. Сережа прижимался своей голой грудью к её, тем самым закрывал, чтобы она хотя бы глянула в его глаза. А когда зрительный контакт устанавливался, он шептал о том, что она прекрасна, что её грудь выглядит божественно. Губы немели. Он покрывал каждый открытый участок её тела невесомыми поцелуями. Раевская тяжело дышит, а Сергей ощущает жар, исходящий от её щёк. — Я боюсь причинить тебе боль, — отстраняется он, чтобы справиться с ремнем на своих штанах. В его взгляде проглядываются страх, волнение, желание, возбуждение и любовь. — Не волнуйся, — она привстала, чтобы положить свою ладонь ему на щеку. — Я знаю, что ты никогда не причинишь мне боль умышленно… — в её глазах лишь доверие. — Говори мне обо всём, что чувствуешь. Поняла? Карина уверенно кивнула. Сережа достал защиту из кармана, которую вместе с ключами от сеновала подсунул ему Руслан. Он тогда испепелил его гневным взглядом, мол, что за шуточки?! Но кто ж знал, что теперь Сережа должен ему бутылку отцовского самогона за спасение. Сергей очень волновался, относился к Сотниковой настолько бережно, будто в руках у него не девушка, а самое хрупкое во вселенной создание. Она его целиком и полностью, а он её. Карина отдала ему сначала свое сердце, сегодня отдаст и тело. Действовать быстро здесь ни в коем случае нельзя. Его голова слабо кружится от ощущений, в глазах мутнеет всё, кроме кусающей губы девушки. Он ласково гладит её тело ладонями, целует её в шею или засасывает кожу, оставляя красные пятнышки, которые пропадут через несколько минут. Делает всё, чтобы неприятные ощущения ушли на последний план, чтобы она сосредотачивалась на нём и только на нём. Шепчет ей, что она — лучшее, что случалось с ним в жизни, что она нереально красива, что он не в силах сопротивляться этому сильному притяжению, что отлипнуть от неё стало для него невозможным. Говорил, что любит её и никого никогда так не любил, как её. Благодарит за подаренную ему незабываемую ночь. Карина отвечает ему тем же и чувствует всё то же самое…

***

Карина сидела за столом на кухне, её пальцы слегка дрожали, пока она медленно ставила очередную жирную чёрту в календаре — 31-е августа. Листок хрустал под её касанием, словно отражая неуловимую тревогу, которая скользила по её венам, делая руки чуть тяжелее. В воздухе висел приглушённый запах старых тетрадей и лёгкой пыли, смешанный с нотками утреннего чая, который мама оставила в кружке. — Что ты вечно зачеркиваешь? — раздался мягкий, но настороженный голос матери. Она стояла в дверном проёме, сложив руки на груди, глаза внимательные, будто читали между строк. — Не важно, — ответила Карина, на губах играла лёгкая грусть и слабая улыбка, которая чуть искривляла уголки её рта. Она поднялась, словно медленно отдаляясь от мира взрослых забот, и ушла в свою комнату, где стены хранили запахи её детства и надежд. Когда она приехала из деревни, мама едва сдерживала слёзы — крепко обняла её, дрожащими пальцами гладя по плечу, глаза блестели, и капли счастья стекали по щекам. Вся та тревога и страхи, что мучили её последние недели, казались теперь пустыми тенями, растворяющимися в тёплом объятии. Но вот она стоит в толпе среди своих одногруппников, и всё вокруг — звуки шёпотов, громкий смех, лёгкий шум шуршащих страниц и монотонный голос ректора, доносящийся с высокой сцены — кажется, не касается её души. Солнце палило по затылку, заставляя кожу горячо пылать, а лёгкий ветерок почти не достигал её, не спасая от жгучего зноя. Одногруппники толпой суетились, переговаривались и смеялись — их голоса разбивались на тысячи мелких осколков, разлетаясь вокруг, но Карина чувствовала себя словно в пузыре тишины и одиночества, отгороженной от весёлой суеты. Вдруг кто-то мягко коснулся её плеча — лёгкое прикосновение, как капля дождя на сухую кожу, заставило сердце дрогнуть. Тяжёлое дыхание касалось её уха, тёплое и знакомое, как старый плед в холодный вечер. — Карина... — произнёс он, голос густой и уверенный, и в этот момент всё вокруг словно замерло. Её лёгкие будто перестали дышать, а в груди застучало так сильно, что она могла услышать этот ритм. Она медленно повернулась, затаив дыхание. Её глаза заблестели от радости и тепла — перед ней стоял он. Сергей. Тот самый, чьё лицо было запечатлено в памяти словно фотография с закатным светом, нежный и восхищённый, словно он видел её впервые. Его глаза смотрели на неё так, будто все расстояния и время растворились — осталась только эта встреча, живое, пульсирующее чувство. И вдруг мир наполнился смыслом, звуки вернулись, но теперь они были другими — лёгкий шелест листвы, шёпот ветра и далёкое пение птиц, словно праздник их встречи раскрылся для неё вновь.