Обещания, которые я не могу сдержать

5

      Самое ироничное заключалось в том, что в армии к Баки относились хуже, чем здесь.              Здесь с Баки не обходились жестоко: Капитан Гидра пресекал любую, даже незначительную попытку этого. Своих людей он держал в ежовых рукавицах. Это был настоящий террор. Однажды Капитан Гидра с такой силой швырнул щит в своего солдата, который толкнул Баки в спину, требуя пошевеливаться, что отсёк тому голову и даже глазом не моргнул.              Баки не прекращал думать об этом.              Если Капитан Гидра так беспощаден к собственным людям, то что ждало его в таком случае? Ведь когда-нибудь Капитану Гидра надоест возиться с ним.                     Баки ждал страшных пыток, безжалостных истязаний, невыносимых мучений, сводящей с ума боли, но Капитан Гидра был нежен с ним так же, как жесток со своими врагами. Он щадил его, оберегал, пытался вновь завоевать доверие, и Баки не мог отделаться от ощущения, что Капитан Гидра делал всё возможное, чтобы усыпить его бдительность. Баки был настороже. Он не разрешал себе расслабляться, не позволял себе поддаваться, хотя так хотелось.              Так хотелось, чтобы всё вернулось на круги своя. Чтобы снова был Бруклин, а не Европа, чтобы снова были Стив и Баки, а не Капитан Гидра и сержант Джеймс Б. Барнс.       

6

      Слова Джонса не выходили из головы. Может быть, он был прав во всём. Но Баки сомневался, что это могло его спасти.              В Капитане Гидра осталось мало человеческого, и Баки знал, что его ждала та же участь. Он понимал, что Капитан Гидра вознамерился сделать из него такого же монстра, каким был он сам, чтобы склонить на свою сторону, чтобы воплотить в жизнь обещание. Капитан Гидра сам сказал об этом, и не было смысла не верить его словам: он всегда сдерживал обещания. Единственное, что до сих пор оставалось для Баки загадкой, как именно Капитан Гидра планировал это сделать. Неизвестность и ожидание были худшими пытками.              Они были первыми настоящими пытками.       

7

      Конечно он пытался бежать. За ним не следили, и Баки думал, это будет легко. Однажды ему даже позволили добраться до гражданских, которых после убили.              В тот раз погибли все до единого, и их смерти, их обгоревшие, изувеченные, изрешечённые пулями трупы, их неупокоенные души, их пролитая кровь были на совести Баки, были его виной, тяжким крестом. Он не знал, как теперь с этим жить, не знал, как с чем-то подобным, чем-то, что было гораздо, гораздо хуже, мог жить Капитан Гидра.       Капитан Гидра тоже был виноват.       Безусловно он был причастен к этому, ведь это был его приказ, а солдаты — они ведь только подчиняются, делают то, что им велят, и не могут возразить. Баки был солдатом, он знал это: прочувствовал на собственной шкуре, каково наступать на горло самому себе и делать то, что велено, а не то, что считаешь нужным. Потом, когда появился Капитан Америка и собрал спецотряд, своих Ревущих Коммандос, стало чуть легче. Баки всё так же, как и прежде, оставался солдатом, выполнял приказы, тем не менее, находясь в рядах Ревущих Коммандос, Баки не так остро ощущал то давление, то подчинение в иерархической цепочке званий, которое на него оказывали стоящие свыше.       Казалось, это было целую жизнь назад: и Ревущие Коммандос, и Капитан Америка, и Стив. Его Стиви. Именно ему Баки когда-то признавался в любви. Первое «люблю» он сказал мысленно, как будто убеждая себя. Он хотел бы сказать это вслух, но сколько «люблю» понадобилось бы, чтобы убедить Стива в искренности этого признания? Обещание, «я с тобой до самого конца», в это было намного проще поверить, эти слова было намного проще произнести и услышать.       Бравый, справедливый, милосердный Капитан Америка; храбрый, стойкий, добрый Стив…       Нет, Баки не будет больше думать об этом, не станет и дальше предаваться воспоминаниям. Кто старое помянет — тому глаз вон.

8

      Баки находится в плену так долго, что начинает думать о Пегги.       Мэм.       Он вспоминал все слова, что она сказала ему, все её взгляды и улыбки, которые никогда не были направлены на него. Он вспоминал все их встречи, и ни одна из этих встреч не обошлась без того, чтобы Пегги не встревала между ним и Стивом. Мэм. Она отбирала его внимание, и Баки злился на Пегги за это. Каждый раз, как она появлялась в его поле зрения, Баки хотел, чтобы она сразу же исчезла. Нашла себе какое-нибудь другое занятие и не подходила ближе. Он мог терпеть её, когда она была далеко и не мешала.       Иронично.       На этот раз Баки хотел, чтобы она пришла и помешала им.       Он знал, этого не случится. Пегги была мертва.       Капитан Гидра убил её, как убил Говарда и полковника Филлипса, и всех остальных людей, которые могли бы спасти его. Но, кажется, Баки догадывался, что именно так всё и будет, ещё до того, как Капитан Гидра пришёл к нему и во всём признался. И самое ужасное заключалось в том, что Баки не испытывал ни грусти, ни скорби, ни сожаления, когда услышал об этом, только чувство вины и злость. Казалось, Баки забыл, как испытывать что-то другое.

9

      Баки не прекращал попыток образумить Капитана Гидра, взывая к Стиву в нём, но тот был глух к его словам. Кровь продолжала проливаться, а невинные — гибнуть. Баки не мог оставить всё как есть, он хотел это прекратить, должен был. Возможно, он был единственным, кому это было под силу.       Баки много думал о том, чтобы убить Капитана Гидра, это положило бы конец кровавой бойне, безжалостной резне, которую тот устраивал, уверенно маршируя к победе, а Баки не сомневался, что Капитан Гидра одержит победу. Он мог бы убить его — перерезать Капитану Гидра горло, — когда тот был беззащитнее, уязвимее всего: во сне. Благо, подходящих моментов для этого было полно. Это было подло, но сейчас было неподходящее время, чтобы задумываться о таких вещах, как благородство или честность. На войне как на войне.       Каждое утро Капитан Гидра смотрел на него знающим взглядом, как будто догадывался, как Баки планировал с ним поступить, тем не менее возвращался обратно каждую ночь.       Когда Баки всё же собрался с духом, чтобы осуществить задуманное, всё пошло наперекосяк. Он был готов к сопротивлению, к драке, возне, но Капитан Гидра даже не думал сопротивляться, не стал бороться за свою жизнь. Он замер под его руками, словно стараясь облегчить Баки задачу, подставил лезвию открытое горло. Легче нисколько не стало, наоборот, стало только тяжелее: тут же захотелось убрать нож. Баки сдержался, он должен был закончить начатое, потому что так будет правильно. Очень больно, но правильно.       — Давай, — тихо сказал Капитан Гидра, глядя Баки в глаза. — Я не буду сопротивляться.       Он теснее прижал лезвие ножа к своему горлу — на нежной коже проступила кровь. Баки напряжённо, нервно сглотнул. Ему показалось, будто это было его собственное горло, это была его собственная кровь.              Он понял, что не сможет. Где-то глубоко в душе, там, где была похоронена вся его любовь к Стиву, он знал об этом с самого начала.       Баки медлил, и тогда Капитан Гидра повысил голос:       — Ну же, давай!       Громкий голос, командный, повелительный тон Капитана Гидра привели Баки в чувства, и он отступил. Капитан Гидра разочарованно хмыкнул. Баки отпустил его, разжал побелевшие пальцы, сжимавшие нож, и обессиленно рухнул на кровать, подтягивая ноги к груди, сжимаясь, как эмбрион. Глаза жгло: хотелось плакать; Баки мужественно сдерживал слёзы.       — Ты мог всё закончить прямо сейчас, убить меня и вернуться домой героем. И тебя никто бы не остановил: я отдал приказ, — сказал Капитан Гидра. Баки уловил его движение: Капитан Гидра взял нож, который Баки выронил из рук на кровать, но кровь с лезвия стирать не стал, только смотрел на неё, как будто признавая, что она принадлежала ему. — Почему ты не сделал этого? Почему не убил меня?       Баки молчал, стараясь проглотить вставший в горле ком.       — Баки.       — Ты знаешь, — с нажимом сказал Баки.       Он не хотел говорить. Сказать это — значит признать власть, которую Капитан Гидра имеет над ним, и собственную слабость. А Баки не имеет права быть слабым. Он должен быть сильным, иначе те, кто умер, умерли зря. И Баки правда старается изо всех сил, но он никогда не был так силён, как Стив.       — Знаю, — легко согласился Капитан Гидра, — но я хочу услышать это от тебя.       Он перевернул Баки на спину и навис над ним. Они поменялись местами — теперь нож был в руке Капитана Гидры, теперь Баки не собирался сопротивляться. «Давай, убей меня. Останови это. Потому что я так больше не могу».       «Никогда».       Они смотрели друг другу в глаза. Баки не хотел смотреть на Капитана Гидру и не находил в себе сил отвернуться. Он сглотнул, всё ещё чувствуя в горле мерзкий ком, но тщетно: тот не собирался исчезать.       Капитан Гидра терял терпение.       — Ну же, скажи.       Таким тоном Капитан Гидра мог бы допрашивать пленных солдат, ломать их личность и волю. Баки был пленным солдатом, и он сломался: сопротивление, отрицание отнимало много сил, в конце концов их просто не осталось, они все иссякли, оставив Баки безвольной куклой. Он сдался и сказал, хотя слова душили и ранили:       — Я не убил тебя, потому что даже одна мысль о том, что я лишусь тебя, ввергает меня в ужас. Пусть даже теперь ты такое чудовище.       Признание было эвфемизмом «я люблю тебя», стало полной капитуляцией перед Капитаном Гидра, признанием его власти над ним, ознаменовало его безоговорочную победу, и Капитан Гидра знал об этом. Он наклонился к Баки, губы к губам, это было похоже на поцелуй, это стало поцелуем.       — У меня на тебя великие планы, Бак, — отстранившись, сказал Капитан Гидра и улыбнулся.       Баки знал, за этой улыбкой и блеском глаз не скрывалось ничего хорошего, это погубит его, уничтожит, но желания и зов сердца оказались сильнее. Он сделал свой выбор: он остался; но ответная улыбка не держалась на его лице и опадала, стоило только оттянуть уголки губ в стороны и чуть-чуть их поднять.