Когда будет снег

      Много лет назад       В субботу покупал себе школьный проездной. Обычно этим занималась мама, но она сверхурочила и попросила меня. Неожиданно наступила весна, а я оделся почти по-зимнему. Под ярким солнышком стало невыносимо. Решил пройтись в приятном теньке. У падика тёрлась компашка скучающих имбецилов, при этом их было так много, что часть высыпалась на дорогу. Они громко смеялись, матерясь через слово, как неслаженный симфонический оркестр в спектакле гопногамлет. Меня провожали взглядом долго, перешёптываясь. Один окликнул:       — Ты откуда будешь?       Я зачем-то остановился и сказал, что не местный.       — А чё ты гуляешь тут? — подошедший гопник был на голову ниже, но его лицо, грубоватое и смуглое, с поломанным носом, сулило ему громкое криминальное будущее.       Я сказал, что просто проходил мимо.       — Ну так обходи.       Я ответил, что больше не буду ходить здесь.       — Тельчик норм?       Сказал, что не очень, но показывать не стану. Моя трубка и правда была полное говно, на которое даже аську не установить. Гопота уже меня окружила, а допрашивающий вожачок чувствовал себя всё смелее и смелее.       — Ты чё, сука, думаешь, я его заберу?       Я дрожащей рукой полез в карман, чтобы показать свой телефон и… как сверкнёт у меня в глазах! Я попятился назад. Честно сказать, никогда в такие ситуации не попадал, да и не дрался никогда, я не был конфликтным малым. Поэтому оцепенел от страха и пропустил ещё пару обжигающих ударов, так и не ответив. Телефон упал на асфальт. Вожачок поднял его и осмотрел. Смачно харкнув мне под ноги, протянул обратно. Я взял его, держась за ноющую скулу.       — На, держи. Только не мусорнись, не вздумай, ничего не докажешь. Телефон мы у тебя не забирали. Я помог поднять только.       Несколько имбецилов громко заржало.       Мимо проходила какая-то тётенька и начала интересоваться, что за безобразие тут происходит? Гопота начала ретироваться, отшучиваясь и показывая средние пальцы моей спасительнице.       — Они тебя избили? — спросила она, смягчившись. И мне противно стало от её жалости.       Я покачал головой и быстро ушёл. Прожорливая обида кусала изнутри. Почему я не ударил в ответ? А что я мог сделать? Я мог поступить, как пацан!       Фингал под глазом не скроешь, мамин допрос был неизбежен, но не критичен. Какая-то неизвестная гопота. Писать заявление не на кого, ехать туда и искать их, ведя сына за ручку, не стоит — только опозоришь. Не знаю, поверила она в мою историю или нет, но вердиктом служил её разочарованный вздох и мотание головой.       Дружеский допрос в понедельник в школе тоже был неизбежен. Я всё рассказал.       — Ну да, ебанутый район, — заявил Синица.       Я посмотрел на него неловко. После того тупорылого, ненужного никому момента на дежурстве, мы не общались с ним вообще.       — Вот уёбки! — чуть ли не кричал Саня.       — Был бы я там… — Гоша потёр костяшки.       — Так пойдём туда и восстановим историческую справедливость, — сказал Синица решительно.       Все заволновались. Саня с Гошей, да и я, думали, что всё окончится только словами.       — Их там человек пятнадцать! — я сглотнул.       — Хоть двадцать! — отрезал Синица.       Мы пошли туда в тот же вечер, уёбки тусовались на месте преступления. Точнее, на крыльце падика. В этот раз их было всего семь. Того вожачка я узнал сразу. Его мерзкое лицо, на голову ниже остальных, высилось и сверкало для меня маяком.       Синица подумал немного и заявил:       — Говорить не будем. Подходим и сразу пизды. Они не сообразят даже. Времени помяться он нам не дал, а пошёл вперёд, не дожидаясь нашей реакции. Мы нервно переглянулись. У меня всё тело задрожало, как тогда, в субботу. Может, даже больше страха испытал. Но все последовали за Синицей.       Компашка гопников напряглась. Повставала с лестницы. У них даже не было времени, чтобы спросить, зачем мы, собственно, пришли? Синица своим ударом посадил самого ближайшего к нему гопника на задницу.       — Блядь! — прокомментировал кто-то из них лаконично.       Саня влетел в кого-то с ноги и начал накидывать удары шокированному противнику, Гоша, парень внушительный, а в своём пуховике казавшийся ещё больше, выбрал самого тоненького из них и теснил тоже. Я накидывал вожачку, мстя за прошлое. Он закрылся руками и отходил, а я бил и бил, не очень метко, в основном по кистям и предплечьям. Я так нервно бил, что потянул свой локоть, но остановить свои удары боялся, потому что вожачок мог открыться и ударить в ответ. Синица же атаковал с неменьшим волнением, но убийственно точно, все оставшиеся гопники шарахались от него, как от идущего навстречу поезда, а некоторые сами падали между воображаемых рельс, чтобы не поцеловаться с бампером в виде летящего кулака. Потасовка продлилась всего секунд двадцать, пока вожачок не крикнул:       — Валим, валим!       Его команда несла двойственный смысл, и один из гопников решил трактовать её удобным образом, навострив лыжи. За ним побежал ещё один, второй, третий. И все остальные рванули, повторив своё лаконичное: «Блядь!».       Они убежали! Это было максимально эпично, и я превознёсся сам над собой, отомстив по-пацански превосходящему противнику. Так, наверное, чувствовал себя Гай Юлий Цезарь, шествуя под триумфальными арками великого Рима. Но вместо ликований подобострастной толпы, нас окричала какая-то тётенька с плетёной сумкой.       Мы решили ретироваться на свой район. Шли очень быстрым шагом: не знали, как быстро очухаются гопники, чтобы собрать всю свою рать. Мы с пацанами были возбуждены и шли чуть ли не в радостной припрыжке.       — Ебать, да мы весь город под себя подмять можем! — ликовал Гоша.       — Не, давай без меня, — со скромным удовольствием улыбнулся Синица. — Нам просто повезло.       — Ебать ты Чак Норрис, Синица! — восхищался Саня. — Я уверен, ты бы и один их всех обработал.       — Обрабатывают члены, — усмехнулся Синица.       — Нет, серьёзно, мы самые крутые ребята теперь!       — Как бы они к нам на район не завалились, — сказал Синица серьёзно. — Лучше сидеть тихо и не распространяться об этом. Мне всё это нахуй не сдалось. Я не хочу до старости бегать по районам и отжимать мобилки. Или участвовать в каких-то там стрелках. Драться нужно только за своих. Возьмитесь лучше за головы, ребята. Как Серый. Учитесь хорошо.       Я почему-то покраснел от его слов.       Наши дни       Еле силы нашёл сесть на кровать. Звонок домофона долбит по перепонкам, и кто в такую рань?..       Экран смартфона показывает 13:06, случайно роняю его с тумбочки и матерюсь — чуть не уронил следом стопку непрочитанных книг. Наверное, какой-нибудь мудак из доставки роллов или «Пятерочки» звонит, чтобы я впустил его в подъезд, ведь ему надо насрать буклетами в почтовый ящик.       Ненавижу всех, блядь, этим утром!       Но всё же снимаю трубку, потому что давит на клапан и нужно в уборную.       — Алло! — не проговорил я, а пролаял в трубку.       В трубке молчат. Хочу уже повесить, но слышу женский голос:       — Сергей, это я, Вика.       Ничего не понимаю. Но на автомате нажимаю кнопку открытия двери. До жути жарко, но в спешке надеваю домашние футболку и треники, отворяю дверь, она уже стоит напротив и неуютно переминается на туфлях с низким каблуком. Мнёт дешёвую сумочку.       — Хотела поговорить. О Синице. С тобой.       Я стою молча.       — Извини, если я не вовремя или вообще… — говорит она и оглядывается назад, явно готовая уйти. — Наверное, надо было позвонить и предупредить. Прости.       — А, нет, ничего. Заходи, только я… в туалет. Прости за бардак. Можно в обуви. В туалете робко смотрю на единственного вчерашнего друга, который видел меня лицом к лицу в самом неприглядном свете. Струя кажется бесконечной, стараюсь успокоиться. На кухне стоят позорные, полупустые баклахи пива и бутылка водки. Торопливо набиваю ими мусорное ведро доверху, извиняюсь. Вика сидит слегка сутуло, сложив руки на коленях.       — Чаю?       — Нет, спасибо.       Выпиваю стакан воды, ставлю чайник себе. Она продолжает сидеть, поглядывая то на меня, то на криво поклеенные моим покойным дядей обои. Сажусь сбоку от неё.       — Вы расстались за три года до?.. — спрашиваю, чтобы устранить неловкую тишину, но понимаю, что задал совсем уж неловкий для этого вопрос. Лучше бы так и сидели молча!       — Да.       Опять молчим. Она вдруг говорит:       — Мне кажется, что он меня не любил. Прости, что вываливаю всё на тебя, мы даже почти что не знаем друг друга. Не умею, как это объяснить, но захотелось поговорить о Синице с тобой. Он много, очень много говорил о тебе. О том, какой ты понимающий и добрый.       Я удивлённо смотрю на неё. Говорил? Обо мне?       — Он не любил меня, а был со мной постольку-поскольку. И под венец меня повёл тоже постольку-поскольку. Я это понимала, не умом, может быть, но всё понимала. Но он был такой добрый и тёплый… Я не хотела его отпускать, рушить всё. Мне было достаточно его таким. Как я его…       Электрический чайник щёлкает выключателем. Вика просит налить ей чаю тоже. Тоже без сахара. Мы садимся и делаем по глотку. Она продолжает:       — Он всё реже возвращался из Москвы по выходным, а обжиться там и взять меня с собой не хотел. Всё чаще запрыгивал в командировки, даже если нужно было ехать в какую-то богом забытую страну на отшибе цивилизации. Мы ругались, — Вика горько улыбается. — Конечно же, ругались. Пока я не крикнула ему: «Ну и вали!». И он свалил. Я позорно разрыдалась в ЗАГСе, когда мы пришли подавать документы на развод. Он был такой же добрый и тёплый тогда, обнимал… утешал. Но решил твёрдо. Стоило ему дать слабину, и нам бы снова пришлось расставаться.       — Мне жаль, — произношу я робко.       — Он мне рассказал о том поцелуе. О вашем с ним поцелуе.       Я не нахожу, что ответить.       — Я тебя ненавидела, — голос Вики становится сиплым, слабеет. Она говорит через силу. — Из-за тебя он ушёл. А потом…       — Ему уже некуда было идти, — договариваю я. — Он боялся, я боялся. Он просто ушёл, уходил всю жизнь. Я… если бы я…       У меня подступают слёзы. То болезненное, что подкатывало на похоронах, когда я видел его опустевшее лицо, выходит наружу. Я сжимаю кулак, больно сдавливаю горячую кружку. Рука Вики ложится на мою, и я смотрю через слёзы в расплывающиеся черты её лица.       — Как бы то ни было, — говорит она то, что давно, по всей видимости, хотела сказать: — Я благодарна тебе. Я простила тебя вчера, когда увидела, что ты тоже страдаешь. Мы пробыли с Синицей десять лет, начиная со старших классов. Десять лет не несущих никакого будущего, но я ни за что не отмотаю это назад. Я не хочу отматывать. И ты мне подарил эти десять лет… Спасибо.       Последнее она произносит с влажными глазами. Мы обнимаемся и передаём друг другу свою боль. Отпускаем её. Пытаемся отпустить. И она уходит, сказав, что я могу позвонить ей в любой момент, когда будет тяжело или... весело. Мы всё же с ней связаны. Через Синицу.       Синица, мудак ты! Я обижен, но и ты меня прости, ведь я побоялся и не пошёл за тобой, когда это было нужно тебе. Я всё переносил на потом, я старался не думать, ждал зимы, когда ты снова подлетишь ко мне, но зима так и не наступила.       Ничего не хотел. Открыл «вконтактик» на смартфоне скорее рефлекторно. Внизу висело сообщение от Сани, полученное ещё утром:       я конечно не понемаю всего этого но ты наш с гошей друг в любом случее. как ты там держишся?       Я возвращаюсь на кухню, чтобы налить ещё чаю. Кормушка подёргивается. Летом это редкость, но прилетела…