Когда будет снег

      Много лет назад       Метель постукивала по окнам нашего класса. Доводила деревянные, покрашенные в белый, рамы, до дребезжания. Сквозила внутрь. Учительница сутулилась, сжималась под шерстяной накидкой у доски, будто белочка, склонившаяся над гранитным орехом науки.       На уроках по геометрии преподавательница давно уже наплевала на нашу дисциплину. А Гоша плевал в затылок Павлову бумажными катышками с помощью трубки из-под гелевой ручки. Павлов как раз урвал себе толстовку с принтом группы Amatory. На ней было пять рожиц солистов с крипово перетянутой кожей прифотошопленными нитками, или типа того. К плевкам присоединился Саня, который долго с нами не разговаривал за подставу с соседкой, но в итоге простил. Они с Гошей забились, кто больше наплюет в мошонку Павлова (то есть в капюшон).       А я старался вникнуть в чёртовы векторы. В геометрии стоит пропустить хоть что-то, и тут же начинаешь чесать репу — как эта линия здесь оказалась и каким Макаром это вообще доказано? А потом в принципе перестаёшь понимать хоть что-то. Я так не хочу.       Как с Синицей — я тогда абсолютно ни черта не понял. «Почему он избегает нас? Почему перестал угарать над Павловым и почему реже стал курить с нами за углом? Какую линию я здесь не провёл, как эта задача решается? Почему он начал учиться усерднее? Он даже поднимает руку, чтобы расспросить преподавателя, если что-то непонятно!».       Павлов обернулся и злобно посмотрел на Саню с Гошей, но Гоша угрожающе вскинул свой толстый подбородок, как бык на рога насаживает. Павлов, будучи не тореадором, отвернулся, вытряхнул капюшон и заправил его под ворот. Тогда Саня с Гошей начали плевать ему уже просто в затылок и считать попадания, тихо гиеня.       А я потерял нить и не допёр, как решилась задача на доске. И взбесился на Павлова — он поворачивал всё свою голову, шевелил плечами и этим цеплял моё боковое зрение. Отвлекал.       Преподавательница дала нам задание по только что решённому на доске, и я сдал пустую тетрадь. Мать твою, Павлов! Когда на перемене до него привычно докапывались Гоша с Саней, я подошёл и ударил со всей силы ему под дых. Павлов согнулся от боли и жадно заглотал кислород.       — Ебать, Серый… — удивился Гоша.       Мимо торопливо пробегала Вика из параллельного класса, но остановилась и закричала, что я придурок. Я почувствовал, что что-то отвратительное, что плескалось во мне и вздымалось, было исторгнуто наружу. И я стою сейчас, покрытый этим своим дерьмом.       Вика рассказала о том ударе завучу и мою мать вызвали в школу, ей пришлось отпрашиваться с работы. В кабинете завуча были Павлов с матерью, а с матерью Павлова толстая сумочка, мешки под глазами, да наполовину поседевшие волосы.       Завуча — Эмилию Александровну Самоварову — учащиеся называли «Самовар». Тучная, она злобно надувалась, раскалялась добела, свистела, как чайник, набирая воздуха для нового взрыва негодований и угроз поставить меня на учёт. А мама опускала стыдливо голову и краснела, лепеча, что проследит за Серёжей. Я тоже краснел.       Наконец, мне дали попросить прощения — я повернулся всем телом к матери Павлова (сесть мне не дали с самого начала) и бросил своё «извини», смотря не на Павлова, а в утомлённо-злобное лицо его матери, от которого не мог оторвать взгляда.       — Ни за что не прощу! — вскричала она, свято решив, что извинения должны полагаться ей. — Такие как ты моему сыну проходу не дают. Костя прячет синяки на плечах и не сознаётся ведь, говорит, что упал. Я на двух работах, у меня времени нет, а я должна ещё и бояться за сына. Отпрашиваться с обеда и бежать со всех ног сюда. Не прощу.       — Мне правда… — пролепетал я, в горле пересохло.       — Что правда??       — Мне правда жаль. Простите! — чуть не выкрикнул я. Навернулись слёзы.       — Говори, что хочешь, — мать Павлова и слушать не хотела. — Встанешь на учёт. Нужно отвечать за поступки!.. А, плачешь? — сквозь слёзы я смог разобрать её торжественную улыбку. — Реви-реви, может, хоть так поймёшь, каково Косте.       — Не отыгрывайтесь на моём сыне! — моя мама слегка приподнялась на стуле. — Не позволю его унижать, что бы он ни натворил!       — Что-о-о? — мать Павлова, почувствовавшая недавно силу, вскинула брови (это я тоже смог разобрать сквозь слёзы, брови у неё нарисованы и выделяются), будто на неё только что тявкнула какая-то собачонка. — Да знаете ли вы…       И она заговорила по кругу, про синяки Кости, про две работы, про то, что пришлось отпрашиваться с обеда. Я сначала разозлился на неё, но потом мне стало её жаль. Эта жалкая, уставшая от жизни женщина, измученная бытом и проблемами сына, учуяла наконец какую-то возможность, справедливость, торжество, победу — силу наконец-то почувствовала, и решила отыграться. Я не испытал тогда презрения к этому, была только жалость, не мог уже остановить слёзы.       Да что там, и моя мама растит меня без отца, и Синица, и Саня с Гошей — все без отца, таково наше поколение, родившееся в девяностых.       — Не ставьте его на учёт, — Павлов наконец подал голос. — Не надо, я не злюсь.       И я посмотрел на него удивлённо.       — Не ставьте! — повторил он твёрже. — Ну зачем?       И мать Павлова уже накинулась на сына, а ей вторила Самоварова про, дескать, ответственность. Про то, что я должен понять свою вину и бла-бла-бла.       Но в итоге всё обошлось. На учёт меня не поставили, а отправили только на несколько профилактических бесед с детским психологом, у которой имелись, помимо разных брошюр и тестов, ещё и погоны с двумя звёздами, на которые я засматривался во время разговора. Всё, что я помню из бесед, это то, что она спросила меня почему-то, есть ли в классе выходцы из южных республик?       На следующий день после вызова к завучу, Саня с Гошей и Синицей решили успокоить меня сигареткой и повели за угол на первой же перемене. Было ещё темно, но метель улеглась. Они тыкали меня в плечо и приговаривали: «Ну ты даёшь!». Расспрашивали, как всё прошло с Самоваром? Заварила чашечку желчи? Я что-то пробубнил нехотя и посмотрел на Синицу, который не задавал вопросов и вовсе отвернулся, поймав мой взгляд. Я всё ещё чувствовал на себе ту липкую слизь, то дерьмо, которое выплеснулось из меня же.       Нехотя отвечал на расспросы. Разумеется, не сказал, что разревелся там у завуча, это зашквар. Но, для небольшого самоочищения, произнёс:       — Павлов нормальный. Он попросил не ставить меня на учёт.       — Ещё-б он не попросил! — сказал Гоша и погладил костяшки своих пальцев.       А потом случилось нечто неожиданное. Мы с Синицей остались дежурными по классу. Налетела ещё более сильная метель, свистело в окнах, сквозняк залезал под толстовку, пронизывал чуть не до дрожи. Я почувствовал себя странно, уязвимо.       Синица подошёл ко мне близко, выжидая и боясь. Я вытер влажные губы и не ответил, а отвернулся только и продолжил уборку.       Он что, решил, что я гей? По одному только стояку? Мне кажется, встать в той ситуации мог у любого из нашей компашки. Некоторая интимность, её излишняя комфортность или наоборот, дискомфортность — что-то особенное и грязное — всегда располагает к возбуждению. Так работает фетиш, даже у самых нормальных людей он может возникнуть. Это всё не то. Не то, мать твою, осёл ты!       Наши дни       В красном магазине взяли баклашки пива и поллитровки. Булочки пожевать. Саня взял «чашу» чипсов на всех. По пути до парка спускаем с цепи свой праведный гнев на отсутствие нормальных объёмов.       — Сначала запретили два с половой, — негодует Саня. — Теперь вообще литраж какой-то убогий, кастрированный. Попробуй найди честную полтораху или ноль-пять!       Когда иду, плечи кажутся слишком лёгкими. Охватывает секундная паника, словно я забыл что-то. Мне показалось, что за спиной у меня должен быть ранец. Забавно, мне уже 28.       Наконец, приходим в парк и паркуемся на поваленном дереве — точке притяжения местных алкашей. Везёт, сейчас никого, но так бывает, что место приходится чуть ли не резервировать. Небо серое, солнце не хочет завялить тебя, как воблу, скамейки в меру сухие. Лениво ползает пакет из пятёрочки, поддуваемый слабым ветерком. Благоприятнейшая из всех погод в летнее время!       Поговорили, кто чем занимается. Саня на заводе шлифовщиком лопаток. Деньги хорошие, старается не думать, что в любой момент могут лёгкие «пойти по пизде», или появится вибрационная болезнь. Бросать нельзя, потому что дочку скоро собирать в школу и так далее.       А Гоша «туда-сюда». Приходит на завод слесарем, надолго там не задерживается, потому что это «настоящая, блядь, тюрьма». Занимается ремонтами квартир, но заказов у Гоши маловато. Зато много времени, чтобы гулять. И когда гуляет слишком много, пропускает вызовы от потенциальных клиентов. Наконец, всё завершается осознанием, что нужны деньги, и снова Гоша идёт на завод. Работает месяцев пять и снова увольняется шабашить ремонты. Завод крупный, государственный, всемилостиво кормящий городок наш и всемилостиво же устраивающий отсидевших. Не то, чтобы это было плохо. Вторые шансы нужны…       — А ты всё ещё библиотекарь? Книжки выдаёшь? — спрашивает Саня.       — Угу, — киваю, начиная автоматически оправдываться, как за что-то постыдное. — Не знаю, душа пока не лежит ни к чему. А с этой работой хоть выдаётся минутка-другая почитать что-нибудь.       Специально опустил момент, как сильно донимет библиотекарей начальство, и в некоторые дни просто не выдаётся такой минутки. Ты просто носишься туда-сюда, как дурачок, или перебираешь фонды, дыша пылью и книгами, которые тебе некогда читать.       — Правильно, мозги качать тоже надо, — говорит Гоша, смачно отрыгнув.       Некоторые чипсины падают на землю. Подлетает на почтительное расстояние воробей, позарившийся на наши крохи. Я взмахиваю носком кеды, прогоняю его от убийственной пищи.       — Поэт должен быть голодным, а? — усмехается Саня.       — Ага.       — Ну, это несерьёзно, пора бы уже на ноги вставать. Без понятия, зачем ты вышку получал. С бюджетными крохами ни то, что семью не заведёшь, и сам-то пожить нормально не успеешь!       Это правда. Я долго раздумывал в магазине, сколько взять себе пива, чтобы и не опозориться, и не потратить слишком много. Планировал купить амадинчика, лучше двух, чтобы им не было скучно. Но отложу покупку на следующий месяц… Может, поэтому у меня нет постоянных друзей, с которыми бы я гулял по выходным? Без пива почему-то уже не гуляется, а как некоторые особо харизматичные выпивохи не умею и не хочу прилипать к попойкам за чужой счёт.       — В нашем городке нет работы по моей профессии, — я вздыхаю.       — Так езжай в другой.       Захотелось выкрикнуть: «Ты такой простой, блядь!».       — Синица уезжал, — замечает Гоша.       — Ага, на месте усидеть не мог, — кивает Саня. — Все говорили ему, что дипломатическое образование хер чё даст. Нужно либо связи иметь, либо жопу лизать. Первого у него не было, второе он не умел. В низах так и проходил…       — Но рвался же! Знаешь, понимаю его, — говорит Гоша. — Нечего в этом городке делать, это клоака. Я бы на флот пошёл, механиком. Но… сами знаете, — Гоша бессознательно дотрагивается до рукава футболки, под которой татуировка кинжала с розой. — Но блядь, Синица был самый первый! Первый девственности лишился, первый на вышку поступил. Первый за границей побывал. Первый женился.       — И на тот свет первый… — комментирует Саня.       Позади его головы, спугнутый мной воробей, садится на ветку и посматривает на меня, поворачивая головку то влево, то вправо. Но вскоре улетает.       — Кста, что там Вика делала? Они же развелись с Синицей уже года как три, — задумывается Гоша.       — Ну, значит, всё ещё любит, — пожимает плечами Саня.       — Эх, мне-б такую бабу…       Саня с Гошей закуривают. Я не курю, но стреляю сигарету. Курю, только когда пью. Но чувствую, что обманываю себя и скоро сорвусь. От пагубной привычки удерживает разве что нищенская зарплата. Спасибо ей хоть на этом.       Докуриваю раньше Сани с Гошей и тушу бычок себе между пальцами, как это делал Синица. Товарищи поступают со своими бычками так же.       Заметно темнеет. Не потому, что поздно. Одинокий пакет из пятёрочки убегает, чтобы схватиться за прутья паркового ограждения. Ветер начинает хлестать, сбивать волосы. Потихоньку накрапывает дождик, предвещая ливень.       — Что, значит, уже расходимся? — спрашивает Гоша.       — Почему бы и не к тебе? — задумывается Саня. — Жалко так рано расходиться, после стольких лет.       — У меня хозяйка квартиры слегка ёбнутая. Знает, что я после зоны, и устраивает внезапные рейды. У нас с ней сухой закон.       — Ну, пойдёмте ко мне, — я говорю без особого энтузиазма. Все радости встречи далеко позади. — Однушка, зато своя.       Квартира досталась мне от покойного дяди.       Взяли ещё выпить, потратил все свои свободные деньги. Сели на кухне под звуки барабанящего по окну ливня. Болтая о мелочах и ностальгируя, накидались так, что стены уже ходуном заходили.       — Это чё за херня там дрегается? — спрашивает Гоша, глядя на коробку из-под молока за окном, которую швыряет во все стороны ураганом.       — Да так, птичек зимой подкармливал, снять забыл.       Гоша мощно взрыгивает, высвобождая невидимый клуб пивного пара.       — Жаль, что наша компашка распалась, — говорит Саня. — Сейчас жену только и вижу. Да и та пилит, сами понимаете.       Я не понимаю. У меня нету того, кто бы меня пилил, разве что кроме мамы. А так хочется иногда, чтобы был кто-то ещё…       — Ага, распались, как крутая рок-группа, — улыбается Гоша.       И, как в крутой рок группе, солист подсел на наркотики, когда перестал общаться со всеми. Я соврал, что не знаю, как он умер. Передоз.       — И всё же, Синица некрасиво поступил, — говорит Саня. — Самый первый про всех забыл. Мы тоже, конечно, не молодцы, но он… всё он. Убежал от всех, просто положил на нас.       — А может, так и должно было произойти? — говорю. — Каждый уже начал идти своим путём.       — Хуём, — отрезает Саня.       И мне погано стало видеть их рожи. Эти люди всё равно меня не поймут. Они чужие.       — Что мы, бля, опущенные какие? — спрашивает Гоша злобно. — Что мы, пидорасы какие-то, а он Д’Артаньян? С нами уже видеться взападло?       — Гоша, успокойся, — говорит Саня.       — Я пидорас, — вдруг говорю, сам не зная, почему вырвалось.       Оба смотрят на меня, молча. Я говорю:       — Самый настоящий пидорас! Зашкварный, опущенный.       Гоша тупо усмехается, но снова соображает себе серьёзное лицо. Смотрит пристально, поняв, что я не шучу.       Дождик перестаёт бить по окну. Кормушка пережила шторм и, размокшая, висит, едва покачиваясь.       — Ребят, вам лучше идти, — говорю я. — Мне очень хуёво.       — Серый…       — Блядь, идите!       Оба, пошатываясь, идут обуваться, а мне хочется блевать. Я встаю, чтобы закрыть за ними дверь.       — Ну ты это, бля. Не серьёзно же?       Я не отвечаю.       — Осторожней там, ладно? — говорит Саня, прощаясь.       Я захлопываю дверь и иду на кухню. Открываю окно, хочу снять кормушку, набухшую и кривую, но почему-то наполняю её остатками птичьего корма.       Возвращаюсь в комнату и падаю на кровать. Но через секунду встаю и бегу в ванную, обнимать единственного сейчас бледноногого друга. Во рту и носу мерзко. Так хуёво я себя никогда не чувствовал. Потому что вспомнил только что Синицу.       — Да идите нахуй! — кричу я, срывая голосовые связки на настенную плитку, заставляя её резонировать со мной. — И. Ди. Те. Все. На. Хуй!