И где же вы, мистер Дарси?

Я чувствовал, будто моё сердце бьётся всюду одновременно. Владимир Набоков, «Лолита»

      Моя мать держалась недолго. Она не была самостоятельной и, естественно, ей пришлось вернуться под крыло родителей и старшего брата. Мой дядя был весьма успешным чиновником в Министерстве Магии. Он был невыразимцем и часто пропадал допоздна на работе. В доме бабушки и дедушки была старая библиотека, в которой я сидела часами, читая книги, которые были сначала на самых нижних полках, потом выше, пока я могла до них дотянуться. Многое из прочитанного я понимала не в полной мере, всё-таки они мне были не по возрасту.       На ковре в библиотеке я сидела в компании двух плюшевых игрушек, домашнего эльфа, что прислуживал моим родственникам и престарелой домовихи из нашего старого дома. Та была опечалена смертью моего отца, потому что, оказывается, она вынянчила и его, и его отца, и отца его отца. Эта самая домовиха, сморщенная как запечённое яблоко в печи, казалась мне самым старым существом на планете после большого кораллового рифа в Тихом океане.       Мать ныла своей матери, что ей осточертел чёрный траурный цвет, что она хочет на бал, что ей хочется заводить новые знакомства и танцевать. Вскоре оказалось, что моя мать ещё и пристрастилась к огневиски: она спускалась ночью, когда все крепко спали, в кабинет своего отца, находила там графин и выпивала бокал, после чего, крадучись, возвращалась обратно в спальню.       Моя мать жалела только себя: ни моего покойного отца, ни меня. Казалось, я была для неё только приложением, побочным продуктом их союза. Разумеется, если бы у них родился вместо меня мальчик, то моя мать так бы ко мне не относилась.       Когда мне пришло письмо из Хогвартса, моя мать даже приободрилась, почувствовав, что наконец-то она сможет частично избавиться от бремени моего существования поодаль от её юбки. Она была по-настоящему счастлива ещё и потому, что через два месяца её траур закончится, поэтому она сможет выходить в свет и искать себе нового состоятельного мужа или страстного любовника. Поэтому она с особым усердием собирала меня в магическую школу, купила мне рыжего большого кота, хотя сама на дух не переносила кошек и собак. И у неё даже вместо филина и совы был большой иссиня-чёрный ворон с самым презрительным и гордым взглядом, который вы когда-либо могли встретить в своей жизни.       Моя мать была талантливой зельеваркой и обожала зачаровывать предметы. Она зачаровала мне сумку, чтобы она была не такой тяжёлой; ленты для волос, чтобы они не терялись и не мялись, при этом завязывались в аккуратные бантики; расчёску, которая сама каждое утро укладывала мои непослушные кудрявые волосы в гладкие локоны. Она придумала очень много разных всячин, которые упрощали её родительский быт и заставляли мою бабушку восхищаться маминой изобретательностью. А я ненавидела эту черту в ней.       Ещё больше я ненавидела в ней то, что она, когда я уеду и траур закончится, с лёгкостью найдёт замену моему отцу, а вместе с ним и мне, потому что моя мама была по-настоящему воздушно-красива и вряд ли бы нашёлся хотя бы один мужчина, которому она бы не понравилась.       От меня она ничего не ожидала, кроме одного, и об этом она сказала мне перед тем, как посадить на поезд: «Гермиона, пожалуйста, не доставляй мне неприятностей». Очень ласково улыбнувшись, она склонилась надо мной и поцеловала меня в лоб.       Моя мать училась на Рэйвенкло, а отец на Хаффлпаффе. Шляпа же решила отправить меня на Слизерин сразу же, едва коснувшись моей головы. В целом, меня приняли радушно. Я даже обзавелась подругами и друзьями, некоторые из них были на пару лет меня старше.       Было достаточно трудно скрывать свои наклонности, тяжело сдерживать своё тело, поэтому мне пришлось много читать продвинутых учебников по заклинаниям и быстро осваивать программу, чтобы научиться накладывать чары на балдахин, заглушающие все звуки. И запирающие чары тоже были кстати.       Я стыдилась себя, понимая, что, если не все из моих однокурсников, то почти все не такие, как я. Особенно девочки. Я стыдилась своих желаний, своей физиологии, своей повышенной чувствительности к простым прикосновениям, объятиям, запахам и близости других людей к себе.       Моё вынужденное стремление к знаниям привлекло внимание учителей. Мой декан, Северус Снейп, решил, что я должна заниматься более углубленно. Он написал письмо моей матери с предложением, чтобы я поехала на каникулах в Шармбатон для изучения чар. Естественно, моя мать ему отказала, ссылаясь на семейные финансовые трудности и её озабоченность тем фактом, что я ещё «совсем маленькая».       Это одновременно обрадовало и огорчило меня. Когда я вернулась в дедушкин и бабушкин дом на Рождество и Новый год, у меня совершенно не было желания ни с кем разговаривать и даже улыбаться. С другой стороны, впервые за почти четыре месяца я наконец-то смогла по-настоящему остаться наедине с собой.       Бабушка и дедушка, мама и дядя устроили званный обед во время Сочельника. Было приглашено довольно много мужчин, семейный пар и свободных женщин. Не было ни одного ребёнка моего возраста. На самом деле, я думала, что меня закроют в спальне, в дали от праздничного шума, но нет. Меня посадили за стол вместе со взрослыми, я сидела между своим дядей и красивым, немного бледным, незнакомым мне мужчиной, напротив своей мамы. Мне было достаточно неуютно. Я не знала, о чём мне стоило бы говорить со взрослыми.       И если мой почти всегда рассеянный дядя почти спал за столом, уж точно клевал периодически носом, а моя мама в эти моменты болезненно и настойчиво пинала его под столом ногой, чтобы он поскорее открыл глаза, то незнакомец был внимательным. Он помогал накладывать мне на тарелку еду, доливал мне безалкогольного пунша, пусть и натянуто, но вежливо и часто мне улыбался.       За большим столом было достаточно шумно. Мои дедушка и бабушка были очень общительными людьми, они любили петь, танцевать, устраивать игры и конкурсы. Бабушка пообещала, что сегодня она обязательно всем погадает. Моя мама стоила глазки мужчинам, те окружали её заботой и вниманием. К концу ужина у неё была целая очередь из кавалеров для танцев.       Я смотрела на это и недоумевала: сегодня был самый богатый вечер в моей жизни, они, вероятно, потратили очень много средств, чтобы устроить такой праздник и, вряд ли, если бы они отправили меня во Францию, их кошельки опустели, а стол стал скудным. Прихоть матери меня так злила, что мне захотелось ей испортить всё веселье. Однако незнакомец, когда нам принесли десерт, решил, что самое время представиться.       — Том Реддл, — тихо произнёс он своё имя, и я впервые за вечер перестала прожигать на материнском лице дыру, переведя обозлённый взгляд на собеседника. — А вы, мисс?..       — Гермиона, — я едва удостоила его взглядом и, взяв десертную вилку, начала ковырять кусочек бисквитного рождественского полена.       — Миона?       — Не называйте меня так, — я шумно выдохнула.       — Мисс Гермиона, вы умеете танцевать?       Интересно, почему он ко мне пристал? Неужели здесь, за большим дубовым столом, не было ни одной более взрослой женщины, в чей адрес подобный вопрос звучал бы куда более уместным?       — Нет.       — Это печально. Хотите, я вас научу?       Не хочу.       На самом деле, это внезапное внимание и диалог меня настораживали. Я хотела разыграть сцену с болью в животе и рвотой прямо посреди так сильно ожидаемого мамой вальса, я планировала, как запущу два пальца в рот и пощекочу свой маленький язычок, вызывая рвотный рефлекс, чтобы ей, если она не хотела прилюдно опозориться и прослыть незаботливой матерью, пришлось унести меня из зала и остаться со мной до конца Сочельника.       Но он… Он, этот Том Реддл, решил вмешаться и испортить своим навязчивым присутствием и заботой мой идеальный план мести.       Я снова посмотрела на него.       — Сэр, — решительно начала я, вглядываясь в его строгое лицо, склонённое ко мне в почти неприличной, едва дозволенной этикетом близости, — я не…       — О, бросьте, пришло время веселья.       Я отстранилась поближе к дяди, который был настолько уставшим, что даже не понял, что прямо сейчас, как никогда до этого, мне срочно понадобилась его помощь.       — Почувствуете себя дебютанткой на балу, — продолжил он, ещё ближе склоняясь ко мне, его руки поймали мою правую ладонь и поднесли к губам. Правда, он сделал вид, что поцеловал мою руку, хотя на самом деле лишь обдал мою кожу горячим дыханием. И в этой интимной и непрошенной близости я ощутила запах, исходящий от его тела: сладковатый, цитрусовый, пряный, а ещё его кожа пахла чем-то взрослым и отдалённо знакомым мне. Этот взрослый запах исходил от каждого зрелого мужчины, которого мне приходилось нюхать.       Я по-настоящему ненавидела своё тело в этот момент, потому что по моей коже пробежали крупные мурашки. Я не успела сдержать шумный жадный вдох, поэтому на мои глаза тут же навернулись слёзы.       Почему никто, совершенно никто из моей семьи, из взрослых, никто-никто не видит этого, не останавливает это?!       — Я расцениваю ваше долгое молчание как согласие.       Помогите мне. Пожалуйста, помогите.