Дихотомия вечности

            ***       Перед заседанием Джим успел прочитать основные факты о разделении (написанные точно им, стиль он узнаёт) и даже не приступал к изучению более основательного описания произошедшего. Сложности прибавляло ещё и то, что у него под рукой были два источника информации в виде довольно разрозненных дневниковых записей. Дело даже не в разной точки зрения на конфликты: с каждой из его копий происходили свои события и видели они разных Споков.              Но даже сейчас он совершенно поражён. Это будто галлюцинации были, настолько невероятные и дикие поступки он совершал. Он правда всё это делал? Как он мог забыть? Как он мог?              Кирк выходит из зала для переговоров одним из первых. Архивариус Длинный Кот протягивает ему на прощание верхний под, чтобы имитировать человеческое рукопожатие, и желает скорейшего выздоровления. Ни вулканцы, ни люди из делегации руки ему, конечно, не жмут, отчего братья Цванги почти скрежещут зубами, провожая непрошенных гостей зверскими взглядами.              Падд снова подключается к общекорабельной сети. Из посыпавшихся сообщений капитан узнаёт, что экипаж работает над запуском гондол, энергии хватает, Маккой впаял им со Споком отпуск, а прочие члены команды поздравляют с пробуждением и желают здоровья. Главным на судне сейчас щеголяет Скотти.        Отпуск… Он нужен хотя бы для того, чтобы уладить дела, с работой не связанные. Огурцом после объединения Кирк тоже себя не ощущает, хотя и бывало хуже.              Он начинает печатать, но внезапно медлит с выбором обращения. В итоге решает, что должен всегда выбирать «ты», даже если слегка боязно.       «Спок, ты сейчас где?»       Ответ приходит немедленно.       «На первой обзорной палубе. Советую пообедать перед тем, как идти сюда (если вы решили идти сюда)».       Кирк пораскидывает мозгами и решает, что тавтология выдаёт нервозность вулканца, раз он её не заметил и не исправил после. Мысли перегружены совсем другим, либо… да, как сказал лекарь, Спок попросту отвратительно себя ощущает во всех плоскостях.              Иногда важнее, что Спок не делает и чего не говорит, чем что он делает или говорит. Он не принялся рассыпаться в извинениях, писать рапорты, требовать перевода. Не избегает встреч, не придумывает себе срочных дел. Он не побежал куда-то прятаться, лишь бы с ним не столкнуться.              Кирк следует совету, потому что Спок совершенно прав. Предстоит длинный и непраздный разговор, на голодный желудок его проводить нет смысла. К тому же, он может использовать это время, чтобы чуть лучше изучить записи. А, точнее, все уникальные воплощения Спока, описанные в них. Собственные переживания его интересуют мало.       Но читать это оказывается неожиданно тяжело. Ему удаётся заставить себя прочесть совсем немного.       Подумать только, он трогал Спока за всякое… С нападением попроще: они раньше дрались в определённых обстоятельствах, однако без оружия. И не из-за обиды, а по долгу службы. Та миссия с дурманящими спорами растений на Омикрон Кита III тоже была довольно кошмарной. И, в общем-то, Спок ему тогда навалял.              Турболифт останавливается на обзорной палубе. Кажется, здесь совсем никого нет, кроме Спока, сидящего на одном из диванчиков напротив иллюминатора. Серебристо-голубой бок планеты, покрытый разводами снежных циклонов, занимает большую часть видимого космоса.              Спок поднимается к нему навстречу, словно из турболифта не мог показаться кто-нибудь другой. Он оглядывает внимательным взглядом всю фигуру Кирка, пока тот подходит, словно пробует определить по движениям, не наврал ли Маккой и об его плачевном состоянии здоровья.       Кирку кажется, что Спок выглядит не совсем так, каким он его помнит. Либо же его собственное восприятие изменилось, несмотря на повреждение памяти. Может быть, внутри всё-таки осталось нечто глубинное, неосязаемое? Приобретённая привычка, записанная где-то даже не в полушариях, а в более глубоких структурах головного мозга.       Он физически больше не может подумать о нём как о «мистере» Споке. Какой ещё к чёрту «мистер»?              Они занимают места на диванчиках друг напротив друга, но достаточно близко, чтобы Кирк теоретически мог пнуть его по коленке, если неожиданно сбрендит.       А начать стоит с извинений.              — Пожалуй, моя стратегия обороны была слишком эгоистичной, — дипломатично признаётся Кирк. — Я даже не спросил твоего разрешения, не предупредил, что собираюсь оглашать весьма интимные моменты в очередной политической игре. Ты наверняка предпочёл бы держать это в тайне и от наших, и от ваших.       — Вероятность, что это осталось бы тайной навсегда, стремится к нулю, — бесстрастно отмечает Спок. — В таком случае не имеет значения точное время её раскрытия. Логично было сделать это в наиболее стратегически подходящий момент.       — Мой вопрос в том, хотел ли ты сохранить секрет? — он вынужден спросить напрямик. — Учитывая, как ловко ты скрывал невесту…       — Нет, — без колебаний отвечает Спок, но никаких пояснений не добавляет.       Шестым чувством или чувством логическим Джим определяет, что Споку упоминание невесты в этом контексте категорически не понравилось. А кому бы понравилось?              — Хорошо, с этим разобрались… Есть ещё кое-что. Я читал отчёт вулканского лекаря.       — Я не сомневался, что ты перехватишь почту. Всё в порядке, — на это Спок реагирует точно спокойно.       Джим уже давно подозревал, что за годы общения с вулканцем у него на голове выросла антенна для улавливания тщательно скрываемого настроения. А теперь он окончательно убедился в этом.       Кажется, Споку абсолютно всё равно, что Джим утратил воспоминания. Но не всё равно Джиму.       — Прости, что ничего не помню. Как оказалось, это бьёт по тебе. Очень больно? Я сожалею, что стал причиной.              Спок опускает глаза и сцепляет пальцы перед собой в замок. Выражение его лица смягчается.       — Мы знали, что так будет, и вполне справимся с этим, — с искренним сочувствием произносит он. — Джим… я был готов к куда более трагическому исходу. Мы могли лишиться уз и оба потерять память, и даже не принять во внимание заметки. Но сейчас у меня есть tel-tor между нами, живая и настоящая. И я бережно храню каждый пережитый момент, как бы ужасен он не был. Подчас и ужасное становится драгоценностью, как бы парадоксально это не звучало.       — С этим не буду спорить, однако я переживаю за тебя. Отчёт прозрачно намекает, что ты только на препаратах держишься.       — Это уже не так, — возражает Спок. — Tel-hasu помог значительно улучшить состояние связи, хотя это далось ему непросто. С учётом этого я не «держусь», а вполне живу, пусть и с некоторыми затруднениями, потому для меня утверждён отпуск. В дальнейшем не потребуется так много медикаментов, как сегодня. Моё состояние — довольно ничтожный дискомфорт по сравнению с угрозой утраты связи.       Кирк не уверен, стоит верить ему или нет.       — Ладно, — сдаётся он. — Перевести на человеческий это можно как «мне хреново, но я потерплю».       — Именно так, — неожиданно подтверждает Спок. — Так как ты был откровенен в своих намерениях, то и я буду откровенен. Вне зависимости от происходящего или от чьего-либо решения, я не смогу сделать вид, будто ничего не произошло и будто нас связывает лишь дружба и не более того. Ты, наверное, пришёл сюда, чтобы услышать эти слова. Как выражается наш доктор, и я вынужден повторить за ним меткое откровение: фарш невозможно провернуть назад. Потому что, Джим, эти события, разрезавшие наши души на тонкие лоскуты, — сделали из нас фарш. И это игнорировать… я не думаю, что это возможно игнорировать каким бы то ни было образом. Им было больно. А потом мы вернулись назад. Наша жизнь и мы сами не сможем стать теми, кем были до.              Это было настолько сильным опытом? Эх, Джим, голова твоя человеческая с предохранителями, оберегающая от всего плохого и травматичного… Лучше уж как у Спока. Не сидел бы здесь, ничего не понимая и пытаясь лишь представить, каково им было.              — Ты говоришь смелее и откровеннее, чем когда-либо, — отмечает он со слабой усмешкой. Он стремиться показать, что это вовсе не упрёк, просто чертовски необычно. Наверное, те Джимы к этому привыкли, а вот он…       Это заставляет Спока терпеливо вздохнуть.       — Я потрачу лишнее время, пытаясь выразиться иначе. И добавлю то, чего ты не знаешь. Вулканская брачная связь не обязывает нас придерживаться определённых правил поведения и не требует занятия сексом, как и не требует поддерживать физиологическую верность. Она не обязывает нас находиться постоянно вместе, кроме времени Амока. Когда настанет pon-farr, связь сработает, чтобы соединить нас. Тогда без секса не обойдётся. За исключением этого твой выбор стратегий и поведения довольно обширен.       — Ты словно начитываешь мне вулканское пользовательское соглашение, — по-доброму усмехается Кирк и считает своим долгом напомнить: — Мы уже встречаемся. Ты ответил согласием. Однако время до следующего этапа отношений может быть невероятно малым, если нам того захочется. Я готов на всё. Я из тех, кто смело идёт туда, где никто не бывал. И мне жаль, что я забыл об этом на преступно длинное время. Помнишь, ты задавал мне один вопрос? Я тогда не ответил, — Кирк прекращает улыбаться, хотя понимает, что собирается сказать довольно абсурдные вещи, но это вовсе не мелочи. — Спок, я приму тебя любым. Даже если ты станешь червяком.       — Я ведь был не серьёзен, капитан, — автоматически пытается отгородиться тот, изумлённо и почти возмущённо приподняв брови.       — Нет, ты не шутил. И я не шучу. Злой Спок спросил у меня это целых два раза.              Такие взгляды Кирка всегда пронизывали его насквозь, до самых рёбер. Несмотря на активный протест, Спок ощущает противоестественное, холодное облегчение от полученного ответа. Вряд ли есть надежда, что Джим не замечает этого. Раз уже он понял смысл вопроса… Теперь он вооружён не только своим знанием натуры друга, ему наверняка должна подсказывать путь связь. Она слишком личная, открытая, словно толстенный древесный корень, пропускающий через себя литры живительного сока. Так непохоже на те бледные грибные нити, что связывали его когда-то с Т’Принг.       Джим не червяка имел в виду. И Спок имел в виду не это. Его бессознательное выдало только такой способ поведать о том, о чём сказать он не может. И не намерен. Он не хотел, чтобы Джим всё понял, но и не мог удержать это в себе.              — Я упомянул это не просто так, — подтверждает Джим его опасения. — Я хочу знать, почему в процессе переговоров посол Девлок переобулся в воздухе со второй космической, стоило ему получить заключение о нашей связи. Что между вами происходит? Что происходит в ваших вулканских кулуарах? Ты обмолвился вскользь, но это перестало объяснять происходящее: и его очевидную ненависть, и его внезапное паническое отступление с выгораживанием меня.       — Dvelan-vokaya подозревает, что я как-то подстроил гибель его сына много лет назад, — ровно отвечает Спок. Тон довольно сильно контрастирует с построением фраз, но его это не волнует. — Он изначально так не думал. Разве полукровка способен на такой обман? А потом оказывается, что этот полукровка неизменно выходит победителем из смертельных боёв с чистокровными. Использует хитроумные приёмы; словно немножко, но контролирует себя посредине лихорадки крови, и мстительно разрывает врагов на куски, хотя этого можно и не делать. У Dvelan-vokaya есть лишь эфемерные предположения и больше ничего.              Кирк не переспрашивает, правда ли это. Как обычно, он обязался держать своё слово, и верен ему без колебаний.       — Его сын был такой же подонок, как отец? — только спрашивает капитан, разглядывая голубоватый бок планеты внизу.       — Личинка подонка, — роняет Спок с каменным лицом.       Кирк ненадолго заходится нервным смехом.       — Так с какого перепугу ему защищать меня, твою слабую точку?       — Моя бывшая невеста — его родственница, — холодно произносит Спок. Думать об этом неприятно. — Недостаточно близкая, чтобы повлиять на решение её судьбы, не слишком дальняя, чтобы игнорировать мезальянс. Он всегда был против. Если связь между мной и тобой прервётся по каким-либо причинам, то, как считает посол, восстановится связь прежняя. Это вопрос физиологии и выживания, здесь мало логики и мало морали, как у всего, что приходит из тёмных времён. Представь, вдруг Dvelan-vokaya разом узнаёт, что его родственница, наконец, свободна. И что новая связь может порваться от любой причины, излишнего волнения, перенапряжения, стресса… со стороны человека, к которому она вообще не должна была прирастать. А уж что будет от уголовного преследования, судебных разбирательств, заключений и борьбы — страшно представить. Дать надежду и сразу угрожать её отобрать — очень хороший мотивирующий фактор. Мы его не волнуем. Его волнует, возможно, пятно на репутации семьи, или, если предположить утопически, судьба Т’Принг.       — А так бывает, что из-за нервов связь распадается? — с беспокойством переспрашивает Кирк. У него даже спадает краска с лица. Кажется, не стоило быть таким красноречивым.       — Я этого не знаю и вряд ли знает он, — признаёт Спок. — Но он предполагает связь между человеком и получеловеком крайне нестабильной. Он привык меня сперва всегда недооценивать.              Судя по лёгкой усмешке, промелькнувшей на лице Джима, посол в достаточной степени себя дискредитировал, чтобы его заполошное мнение вообще не учитывать. Кто знает ситуацию лучше самого носителя связи?              — Честно, не понимаю, почему у вас так сложно развестись, — отмечает Джим. — Столько проблем из-за этого.       — Потому что это не слова на бумажке, а фактически сросшиеся органы тел, — поясняет Спок. — Связь регистрируется приборами как волна и материя. И нам будет сложно развестись, ты это понимаешь?              Кирк отмахивается от вопроса как от не имеющего отношения к обсуждаемому предмету. Спок ожидает, что почувствует тревогу, однако быстро вспоминает слова Tel-hasu. Джим оказывается ближе к истине, чем средний вулканец, считающий, что связь одна на всю жизнь, и выход оттуда — лишь смерть. То, что произошло с ними, не особо распространено, но и не такая уж и редкость.              — У тебя развод получился самопроизвольный, это не выглядит как нечто невозможное, — с сомнением добавляет Кирк. — Почему другие не поступают так же? Или ты что-то недоговариваешь? — и тут его неприятно осеняет: — Мне что, на самом деле придётся сражаться с твоей невестой в ритуальном поединке?!              Он иногда такой очаровательно забавный.              — Нет, тебе не нужно за меня ни с кем драться насмерть.       — Даже немного обидно стало, — фыркает Джим, но почёсывает затылок всё-таки с некоторым облегчением.       Спок решается сказать и даже назвать её имя:       — Т’принг не смогла найти никого, чья связь была бы сильнее и подавила предустановленную. Потому ли, что её сердце холодно, как поверхность планеты под нами? Потому ли, что окружена недостойными? Потому ли, что у меня есть плохая привычка очень крепко держаться за жизнь? Кто знает. Я не желаю ей зла. У неё не было выбора. Так что — да, Джим, ты прав. Если кто-либо из нас повстречает личность, которая будет подходить к нам удачнее, чем текущий партнёр, то возможны варианты изменения уз. А почему это не делает каждый второй вулканец? Потому что часто выбор стоит такой: либо ты чувствуешь всё и становишься зверем, либо не чувствуешь ничего, оставаясь гуманным членом общества. Настоящий контроль над эмоциями — это ощущать их, но не быть ими ведомым. Это настоящее искусство, когда живёшь с мозгом вулканца и вулканской эндокринной системой, и не все его постигают. У вас всё регулируется куда проще.              Джим тянется вперёд, с сочувствием кладёт ладонь поверх его.       — Да уж, вы те ещё оригиналы, — с тёплой улыбкой говорит он.       Спок чувствует, что сердце его окончательно плывёт.              Физическая нагрузка спала, связь ноет, как перетруженная мышца. Она перестраивается, пробует прирасти к новым точкам. Доктор Мбенга посчитал, что организму нужна поддержка и энергия. Вместо того, чтобы погасить лишние импульсы, он дал ему дополнительные силы.       Руку отчаянно хочется перехватить, но что сделать дальше, Спок не уверен. Он в равной степени хочет поцеловать подушечки пальцев в самой интимной манере из всех возможных и хочет дёрнуть Джима на себя, уткнуть лицом в диван, содрать с него одежду и заняться сексом прямо здесь, ни на что больше не обращая внимания.       Когда подобное случалось с кем-то на Вулкане из-за цикла, прочие вулканцы вежливо и молча проходили мимо, делая вид, что ничего не происходит.       И если бы Джим помнил хоть что-то, Спок смело попытался бы сделать всё одновременно. Или всё-таки поочерёдно… Но он не может его шокировать. Кирк явно едва осваивается с мыслью об их близости и сожалением о том, что многолетний лёд между ними треснул, а он этого не увидел.       В разделении у них не было первых, культурных шагов. Они сразу передрались, а потом занялись сексом. Это довольно-таки по-вулкански, но как по-человечески?              Спок переворачивает ладонь так, чтобы их пальцы встретились. Джим понимает это по-своему, и стремится убрать руку. Спок успевает провести линию по центру его ладони. Как же ему этого мало…       — Щекотно, — несколько смущённо поясняет Джим. Сидеть, сильно наклонившись вперёд, неудобно. — Это был вулканский флирт?       — Нет, — хладнокровно произносит Спок, пытаясь унять вспышку возбуждения. — Это вулканские домогательства.       — Ох, — он немного удивлён. — Я мог бы догадаться.       — Невнимательно читал записи? — поддевает вулканец. Было трудно удержаться, и он решил не удерживаться хотя бы от шутки.       Джим смотрит на него так понимающе и мягко, будто получил комплимент. Чем он так доволен? Почему никак не реагирует на колкость?              — У меня не было времени. Я узнал относительно немного, так что не вини меня. Кстати, там не только записи, есть фотопак, — вдруг припоминает он. — По датам создания снимков ясно, что они захватывают период нашего разделения.       Спок в очередной раз загибает бровь.       — Я туда не смотрел, — поспешно добавляет человек.       — Вполне верю тебе.       — У тебя тоже есть сборник фотографий?       Спок молчит, с интересом глядя на Кирка и ожидая продолжения. Раскрывать свои карты не собирается. Может, он ему расскажет. Потом.       — Я не смотрел туда, потому что предполагаю, что там будут твои обнажённые снимки. Пояснений к альбому не было, но какая-то из версий могла сделать именно такие. И, прежде чем я загляну туда, мне нужно получить твоё разрешение. На случай, если там действительно окажется то, что я предполагаю.              Кирк явно различает мимолётную вулканскую улыбку на лице Спока. Веселья в этом, конечно, нет никакого. И не то чтобы он особо хотел это скрыть от Джима.       — Мне странно думать, что и я когда-то был так же наивен, — признаётся вулканец, но вовремя останавливает себя от более ироничного замечания. — Ты боишься изображения, хотя фактически в любой момент можешь в подробностях рассмотреть живой оригинал.       — Я не боюсь, — мгновенно серьёзнеет Кирк. — И даже если я понимаю, что ты позволишь мне многое, я всегда буду спрашивать согласия. Люди именно так делают свои дела.              Споку начинает казаться, что вся его собственная речь сегодня больше похожа на какой-то отчаянный призыв. Эти глупые намёки… Ему нужно держать себя в руках, а не выставлять агрессивным идиотом, который способен думать только об одном. Даже если он и правда думает сейчас только об одном. Они с Джимом на разных стартовых позициях.              И раз уж его воля собрана воедино, то он будет её использовать для контроля. Надо следить за дыханием и сердцебиением, не допускать лишних фантазий. Не принюхиваться. Не смотреть в глаза Джима остановившимся взглядом похотливого животного, в любой момент готового к броску. Не сидеть с таким уверенным и обманчиво-ленивым видом, будто он вот-вот его сожрёт. Между ними и так слишком малое расстояние. Один точный прыжок, и он нависнет над ним, завладеет прохладными руками и мягкими губами, как уже делал не раз.       Он должен погасить эти голодные и, вероятно, совершенно беспомощные взгляды. С каждой минутой становится хуже и острее. Хватит ли ему сил удержаться?       Да, Джим тоже позволит ему многое. Но «люди делают свои дела по-другому».       Он же хотел сделать всё правильно, на чистовик? Вот тебе шанс, Спок, и не профукай его. И, о Сурак, держи свой проклятый язык за зубами.              Джим вдруг замирает. Неужели он, наконец, почувствовал его навязчивое внимание?       — А если бы память потерял ты, как бы поступил? — спрашивает Кирк, и вопрос с подвохом.       Но Споку не до ловушек. Главное, что человек ничего не осознал.       — Я бы воспользовался мелдингом, чтобы просмотреть воспоминания. Я бы не сомневался в произошедшем, ведь связь является достаточным доказательством.       Это Кирк и хотел услышать.       — А не можешь ли ты сделать наоборот? — тут же уточняет он. — Через мелдинг показать мне свои воспоминания?       — Теоретически.       Также теоретически Спок может попробовать определить то, на что не способны приборы: сокрыта ли память в нём или правда уничтожена. Ему хватает остатков самообладания об этом умолчать.       — А восстановить? — не сдаётся Джим, будто для него само собой разумеющееся, что Спок умеет манипулировать с памятью. Да, он умеет, но…       — Я не лекарь.       — А всё-таки?       — Я могу целенаправленно повредить и уничтожить, но вряд ли восстановить, — вынужден ответить Спок. — И я бы настоятельно не советовал тебе приставать с этим к какому-либо другому вулканцу, если не желаешь ему смерти.       — Смерти? — недоумённо повторяет Кирк. Мрачное лицо Спока убеждает его не переспрашивать очевидное. По вулканским ли обычаям, по собственным ли, но никого другого к его разуму подпускать он не собирается.       — Ладно, — отступает Кирк.– Конечно, мне страшно узнать, что со мной. До тех пор у меня есть надежда, что мои смутные ощущения — признаки того, что всё ещё можно спасти, а не самообман напряжённого разума.       — Говорят, при амнезии нужно ждать естественного развития и не форсировать событий, — Спок надеется, что немного возвращает себе спокойствие, по крайней мере внешне. — Должны ли мы ждать, пока ты получишь более существенные знаки?       — Осуществим мелдинг. В наших каютах.              ***       В турболифте в отражении Джим видит, что ту руку, которая скрыта от него, Спок сильно сжимает в кулак, будто пытаясь сконцентрироваться на этом движении. Он сжимает со знанием дела, кончики ногтей не должны касаться кожи, чтобы не оставить следов.       Мышцы той руки напряжены под формой, ткань натягивается в стратегических местах. Отчего это так неуместно соблазнительно? Почему ему кажется, что он легко способен представить себе твёрдость этих мышц? Кирк понимает, что если примется смотреть на это дальше и размышлять, то и у него тоже неизбежно напряжётся и натянется.              На лице Спока не отображается абсолютно ничего, что могло бы намекнуть на это скрытое действие. Он невозмутимо смотрит перед собой. Кирк решает не спрашивать, в чём дело, раз Спок оставляет это в тайне. Это имеет отношение к узам? Он переживает приступ боли? Если и позже ничего не изменится, Джим это просто так не оставит. Он уважает приватность, но до сих пор не может определить границу, за которой молчание становится опасным.              Злой Спок наверняка бы сказал, что в таком случае он приватность не уважает и на погребальном костре её видал.              Между их каютами разобрана часть переборки. Сдвоенные кровати. Неприбранный хаос, всё раскидано. Спокова косметика, крема, одеяла, одежда, стаканы, даже фаллосы и упаковки от защитных плёнок. В соседней коммандерской каюте — примерно тот же ажиотаж.       Спок издаёт едва слышный страдальческий вздох. Кирк трет лоб ладонью, понимая, что убирать это нужно им самим и никому не показывать, что тут было. Да, это ощущается очень стыдно. Но этот бардак… Кирку противоестественно не хочется его прибирать. Не потому что противно или он ленится. Здесь не преступление совершалось, чтобы после подчищать следы. Если от этого избавиться, то он словно заметёт произошедшее под ковёр, вернётся обратно к стерильным каютам с не перепутанными вещами друг друга, с не испачканным бельём. С этим нужно что-то делать, но как можно это трогать?       Будто он уже всё это видел, и детали беспорядка кажутся скорее священными, чем незнакомыми. В их расположении слишком много смысла и неуловимых воспоминаний.              Кирк бросает взгляд на Спока, чтобы понять, считает ли тот так же. И вдруг замечает кое-что, на что раньше в спешке не обратил внимания: Спок теперь держит спину и плечи в точности, как Злой Спок.       Внезапно Джим чувствует нечто похожее на неопределённую тоску. Как же хочется его коснуться, ощутить сухой, шёлковый жар его кожи. Он помнит так хорошо, потому что раньше им доводилось прикасаться друг к другу на миссиях? Или это родом вовсе не из далёких времён, а из недавних?              Они боялись, что перестанут существовать.              — Ты дашь прикоснуться к себе? — тихо спрашивает Кирк.       Спок проваливается в какую-то паническую паузу. По крайней мере, Кирку чудится, что он разглядел укол смятения в его глазах. Чего Спок вообще может бояться? Потерять контроль над самим собой?              — Да, — разрешает Спок. Это же не ответ на его последние мысли?              Джим немедленно касается его руки. Замечает зелёный румянец на бледных щеках — был ли он раньше?       Спок делает неосторожный, более глубокий вдох, чем необходимо для покоя, но следующий уже самый обычный.       Кирк не собирается дразнить его и лезть сразу с непрошенными вулканскими поцелуями. Поцелуями же? Спок отнёс их к домогательствам. Он не трогает чувствительные подушечки, сжимая саму ладонь, подбирается пальцами к её основанию.       На запястье зашкаливает пульс. Бьётся с такой частотой, что в это трудно поверить.       — Пульс запредельный, — встревоженно отмечает Кирк.       — Ты стал более внимательным, чем раньше. Он успокоится.       — Наверное, я зря начал дотрагиваться.       — Нет. Всё правильно.       Помолчав, он всё-таки вынужден пояснить:       — Из-за особенностей лечения мне приходится прикладывать несколько больше усилий для базового самоконтроля, только и всего.              Потому в турболифте до хруста сжимал кулак?              — И от чего же он тебя удерживает? — задаёт наводящий вопрос Джим.       Спок, видимо, тщетно подбирает обтекаемые слова.       — От биологического императива, — наконец, тяжело отвечает он.       Спок очень близко и здесь достаточно светло, чтобы увидеть, где оканчивается кольцо тёмной радужки. И обнаружить, что его зрачки расширены, будто здесь тьма кромешная.       Полное ощущение, что Джим заглядывает в глаза хищнику, который готов напасть, но почему-то не нападает.       — И что же ты хочешь сделать? — со странной сухостью в горле произносит Кирк.       — Прежде, чем что-то предпринимать, это нужно обсудить.       — Обсудить?       Кирк опускает взгляд на их сцепленные руки и замечает внушительный бугор в паху Спока. Бугор волнообразно дёргается, словно ощутив на себе внимание.       Кирк чувствует, как на секунду слабеют конечности, а к щекам и паху приливает мгновенный жар. По спине и предплечьям продирают мурашки возбуждения.       Он не может придумать, что сказал или спросить. Вся кровь оказывается не там.              — Я… кое-что контролировать не могу, — вынужден прокомментировать Спок, будто бы извиняясь за неуместность.       — Как мужчина я тебя прекрасно понимаю, — выдыхает Кирк, сдаваясь. Не завестись, касаясь определённо сгорающего от возбуждения Спока, задача невыполнимая.              Ещё ни одного свидания не было, ещё никто никого не угостил ужином и не выиграл мишку в тире, но он сказал, что лишь они сами определяют время каждого этапа. Всё перевернулось с ног на голову.              Кирк перемещает руку, чтобы скользнуть по его кончикам пальцев своими. Ему не кажется, что он делает это впервые в жизни. Спок явно не ожидал: слышится резкий вдох, которому не хватило совсем чуть-чуть до очень тихого стона. Губы приоткрываются, но не вырывается ни слова возмущения или протеста.       — Что будет, если я их оближу?       — Я кончу, — без колебаний и смущения признаётся Спок, глядя прямо ему в глаза.       — Как так? Это не пон-ф…       — Нет.       Вероятно, в такой дикой чувствительности виновата связь между ними?       И Джим сделает это. Он будет полный идиотом, если упустит шанс доставить ему максимальное удовольствие.              Кирк поднимает горячую руку к лицу, целует в раскрытую ладонь. Чуть согнутые пальцы по инерции проскальзывают по лицу. В местах, где они прикасаются, покалывает.       — Джим… нам нужно прилечь или присесть, — голос вулканца ощутимо подрагивает.       Совершенно непонятно, что может встретить их на вздыбленной кровати и в недрах одеял. Они опускаются на мягкий ворс пола. Спок вряд ли выбрал бы такой вариант, если б его ум не был полностью затуманен ощущениями и, вероятно, некоей борьбой с ними.              Кирк проводит языком вдоль указательного пальца, а затем всасывает его, будто леденец, обвивая языком. Спок резко выдыхает.       — Если хочешь стонать — то не сдерживайся, — негромко советует Джим. — Что в таких случая делают вулканцы? Рычат, мурлыкают?       Он не в шутку это сказал и на секунду подумал, что придётся объясняться. Как же! Он соприкасается кожей с контактным телепатом.       — Если я не буду сдерживаться, произойдёт несколько другое, — сдавленно поясняет Спок. — Я пытаюсь… играть по человеческим правилам.              Джим различает то тёмное в нём. Раньше он не знал об этой его стороне и, вероятно, никогда не воспринимал очевидно угрожающую фразу так, как следовало бы.              «Каждая твоя ипостась сводит меня с ума. Скоромная и добродетельная. Роковая и жестокая».              — А если я сделаю так? — Кирк бесстрашно кладёт руку на выпуклость на его штанах, повторяющую очертания члена, и чуть сжимает. Выдаивает потрясённый стон.       — Сожми сильнее… — его голова опущена. Заметно, как часто он дышит, грудная клетка ходит ходуном.       Кирк пристраивает руку поудобнее и сжимает. Что несколько затруднительно: член твёрдый, как камень. Те бугорки, что заходят друг на друга, почти совсем не поддаются и форму менять не желают. Почему он столь сильно возбуждён?       Спок шипит от удовольствия. Кирк точно знает, что от него, он не перепутает. Хотя и догадывается, что вулканцы частенько плохо различают, где проходит граница боли, а где наслаждения. Что для самих себя, что для других…       Джим не собирается останавливаться и расстёгивает его штаны. Белья под ними не оказывается. Надо же. У него нет сомнений, какая из сторон с боем отвоевала это у правильной.       — Спроси ещё, почему у меня руки удивительно вовремя мытые, — недовольно огрызается Спок. Кажется, недоволен он скорее тем, что Джим на секунду остановился.              Ого. Признание. Кирк не удерживается от улыбки. Стратегически верно — на встречу нужно приходить подготовленным и предположить любое развитие ситуации.              — Увы, я предполагал не любое, я хотел именно это, — думая, что огорчит его этим, всё равно признаётся Спок.       Вместо осуждения, всё так же продолжая улыбаться, Джим тянется и целует его в губы, даже не пытаясь быть скромным. Без предупреждений проникает внутрь языком, нащупывает острые клыки, кусает и облизывает горячие губы, даже засасывает его гибкий язык к себе в рот. Спок не замирает, как замер бы прежде, а отвечает, ведь все ответы ему уже известны. И он в этом хорош.       Они целуются, кажется, целую вечность, перемазываются в слюне, губы начинает щипать, а от неудобного наклона заныла шея. Кирк отрывается от него. Надо было думать о позе, прежде чем впиваться, но оно того стоило.       — Я тебя научил или ты уже умел? — выдыхает Джим.       — Мы оба научили друг друга многому, — Спок пытается выдать мягкие, успокаивающие интонации через совершенно хриплое, возбуждённое дыхание. — Не сожалей о мелочах.              Кирк тянется продолжить начатое — дорасстегнуть его штаны и наконец уже извлечь наружу член. Спок откидывается на локти, разрешая, давая простор действиям. Разве он вёл бы себя так открыто, если это был бы их первый раз?       По дёрнувшейся переносице Джим отмечает, что Спок слышит и эту мысль, но выбирает не ввязываться в диалог в момент, когда его уже схватили за главное.              Чёрт. Он большой. И совершенно нечеловеческой формы. Отчего-то это совсем не пугает. Кирк чувствует лишь предвкушение и… нежность. Он проводит по гладким выпуклостям, переходящим одна в другую, вверх. Головка реагирует на прикосновение, соблазнительно увеличиваясь и округляясь. Джим чувствует волны странного дежавю. Да, ему очень нравятся именно такой формы, от них приятнее всего внутри, когда…              Кирк быстро расстёгивает собственные штаны. Спок сдёргивает с себя рубашку, а Джим машинально поднимает на него взгляд. Нет, он точно сегодня рехнётся. Как он может быть под одеждой настолько сексуальным? Это уже даже не смешно. Он никогда не привыкнет к такому.       — Джим… — роняет Спок с не вполне понятным выражением и никак фразу не заканчивает. Вместо этого тянется и стаскивает рубашку уже с него. А следом Джим совершенно утрачивает инициативу.       Спок хватает его за талию и рывком притягивает к себе. Его губы и клыки смыкаются на коже шеи в серии жадных поцелуев, без сомнений оставляя множество следов. Он засасывает, прикусывает, облизывает, с силой надавливая языком. А Кирк может лишь крепко прижиматься к нему, постанывать и вздрагивать от таинственных искр наслаждения, холодного пожара под укусами. Это должно быть болезненно, но он почему-то не может почувствовать боли за наслаждением. Спок покрывает засосами и всё плечо тоже, прежде чем дать ему перевести дыхание и отстраниться самому.       Кирк осознаёт, что всё это время Спок цепко держал его руки в грубом варианте вулканского поцелуя. Ему будто хотелось всё и сразу. Кажется, он скоропостижно проиграл биологическому императиву, о котором говорил.              Кирк пробует осуществить зеркальный жест и целует под остроконечными позелевшим ухом. Спок дёргается, а горло у него вибрирует от рычания. Он пробует увернуться от следующего прикосновения губ.       Кирк встречается с ним взглядом. Он уже видел такой — животный, неконтролируемый, расфокусированный и задыхающийся от эмоций и физических ощущений.       — Слишком сильно… — бормочет Спок, скалясь, но не на Джима. Так он пытается совладать со своим телом. — Я взорвусь.              Фразу длиннее сказать он не может, но не понять невозможно.       Кирк втягивает его в новый поцелуй, призванный отвлечь и успокоить, и Спок охотно отвечает, с напором, но его дыхание становится менее рваным. Кирк выпутывает одну из рук, чтобы просунуть между их телами и попытаться приласкать одновременно и себя, и его. Пальцы проскальзывают по толстому слою смазки, у него не получается обхватить оба члена. В лихорадочном желании получить долгожданное удовольствие и разрядку, Кирк соображает крайне плохо и задействует бёдра тоже. Движения становятся хаотичными, и к его руке присоединяется ладонь Спока, окончательно прижавшая два члена между собой.       В итоге он просто изо всех сил трётся об скользкую рельефную поверхность, их перемазанные пальцы сталкиваются и тоже трутся, и Спок умудряется проделывать что-то вулканское прямо там. Кажется, Джим издаёт какие-то очень неприличные звуки, но он их не слышит. Предупреждающее, удовлетворённое ворчание в груди Спока забивает его слух, а чёрный взгляд не отрывается от его лица, жадно впитывая все эмоции.              Спок освобождает вторую руку. Пальцы смазано и неуловимо требовательно проскальзывают по подбородку Джима, будто фокусировка у вулканца сбилась капитально.       — Продолжай, — едва выговаривает Спок.       Не может быть. Он хочет, чтобы Джим вернулся к обсасыванию его пальцев и не просит ласкать в другом, более логичном месте.       Спок просит, Спок требует, значит ему это невероятно нужно.              Кирк приоткрывает рот, и подушечки нескольких пальцев сразу же касаются кончика языка. Аккуратно. Он боялся, что Спок будет грубым и всунет их изо всех сил, но Спок «здесь не за тем, чтобы оправдывать чьи-то ожидания». Правду сказать, Джим не видел ни у кого настолько красивых и ухоженных рук. Облизывать их… пожалуй, даже приятно. Может, из-за другого состава крови его кожа имеет особый слабый привкус, запах, который шлейфом остаётся на языке.       И Джим очень для него старается… И языком, и рукой тоже. Он вкладывает в это всю свою страсть, всё влечение, весь спутанный комок чувств, помноженных на восхищении буквально всем в Споке.              Спок закусывает губу, чтобы она не дрожала, и поднимает взгляд вверх, а потом его глаза совсем закатываются.       — Это не похоже ни на что, что я испытывал… — шепчет он. — Я сейчас…              Через узы бьёт оглушающий оргазм вулканца как немедленный приказ его телу тоже распасться на клочки от удовольствия. Сквозь потемневшее зрение, остатками сознания Кирк видит, как мощными толчками выплёскивается перламутровая сперма из бугристого зелёного члена, пачкая всё вокруг. К ней примешается его собственная. Наслаждение выходит опустошающим и неожиданно резким, оно, как вулканец, вгрызается в его нервы, заставляя их выдавать порции удовольствия, на которые они обычно не способны. Кирк скулит, не глядя вжимаясь ещё сильнее, додаивая последние капли. А потом приходит не менее трёх афтершоков, более слабых, чем основное воздействие, но не менее безумных.              Когда его отпускает, он обнаруживает себя распростёршимся на полу рядом со Споком. Дыхание постепенно успокаивается, но оно саднящее, будто он только что пробежал кросс, по дороге выплюнув лёгкие. Что любопытно, их руки, перемазанные общей спермой, вулканец держит соединёнными, не отпуская даже сейчас. Джим расцепляется (Спок не протестует) и неловко приподнимается, оглядывая себя. Весь пресс, пах и даже грудь покрыты многочисленными густыми брызгами.              — Спок… твоя сперма… — заторможено отмечает он. — Она нихрена не обжигает.              Спок подскакивает, словно его ужалили. Он с ужасом оглядывает Кирка, взгляд мечется то вниз, то вверх. Он действительно не находит опасных признаков, которые уже давно должны были бы проявиться.       Он тяжело вздыхает, отпуская страх, и одной ладонью закрывает глаза.       — Я сошёл с ума.              Кирк тоже садится, проводит по груди. Вулканская сперма, как обычно, и не думает застывать или засыхать.       — Теперь тебе лучше? — мягко интересует он.       Спок сглатывает, ещё раз переводит дыхание.       — Нет.       — Мы можем хоть неделю подряд сексом заниматься, если ты этого хочешь, а все другое оставим на потом.       Джим, честно говоря, не отказался бы. Вернее — он-то точно хотел бы так провести время. Он думал, что хорошо знает Спока, своего лучшего друга, но это оказалось лишь иллюзией. Ему ещё много и долго предстоит его узнавать.              Спок убирает ладонь. Бледная, ироничная улыбка появляется в тёмных, уже не настолько голодных глазах.       — Я не знал, что узы бывают разные и ведут себя по-разному. Как личности, к которым они ведут, прокладывая мост. Какие же диаметрально разные… Я будто и не жил раньше.       — Не нужно столь категорично, — подбадривает его Кирк. — Не обесценивай прошлое, как будто оно не дало тебе важного опыта или приятных моментов.              Спок почти неслышно и (вероятно) досадливо роняет «я знаю» по-вулкански. Кирку откуда-то известно это выражение, хотя повторить его сам он не смог бы.              — Надо сменить одежду и посетить душ, — объявляет Спок так, словно хотел отложить это на более долгий срок, но чувство приличия возобладало.       Он молча снимает остатки одежды и протягивает руку, намекая, чтобы Джим тоже снял испачканные штаны и отдал ему. В этом тривиальном жесте есть что-то, чего Джим не испытывал уже давно. Несколько десятков лет, наверное, с самого детства.       И он быстро смиряется с тем, что его глаза «приклеиваются» к фигуре голого Спока и отлипать не собираются.              Спок кидает комок общей одежды в очиститель в сан.блоке. Машина принимается проворно гудеть. Он нисколько не смущается собственной наготы и того, что везде раскиданы фаллосы и прочий довольно интимный мусор. Он-то знает, как на своих местах оказалась каждая вещь.       Опирается на края тумбы вокруг раковины. В отражении зеркала видно, как он с силой зажмуривается и одними губами бесшумно произносит то, что Кирк даже без звука распознаёт как вулканское ругательство.       Как будто он сделал совсем не то, что планировал с самого начала. И подверг Джима опасности. Стоит ожидать, что он будет костерить себя на чём свет стоит. Или снова подумывает что-то вроде «меня соблазнила мягкая, податливая thyla, а я ничего не смог с этим поделать»? Он же так когда-то говорил или Джим выдумывает себе?              Спок ловит его взгляд в зеркале, заметив, что за ним подглядывают.       — Да уж, удачно мы осуществили мелдинг, — его ровный тон сочится сарказмом, чаще всего предназначенном, наверное, для нерасторопных подчинённых.       Джим подходит к проёму сан.блока, но смелости встать прямо там в чём мать родила, ему не достаёт. Он прислоняется к косяку, скрыв за стеной половину тела. Да и лишняя опора после такого секса ему совсем не помешает.       — Мне нравится твоя несдержанность, — безо всяких сомнений уверяет Кирк. — Зелёный макияж правда был изумительным. Он делал тебя лет на десять моложе и процентов на пятьсот воинственнее. И да, сексуальнее.       Это становится для вулканца неожиданностью. Он мучительно подбирает фразы, отводя глаза.       — Спасибо, — наконец, говорит он.       — Почему ты выглядишь скорее печальным?       — У меня была глупая, наивная мысль. Раз появилась возможность начать всё с начала, а не с физических угроз и столкновений, то стоит сделать это как-то романтичнее, правильнее. Но, видимо, реальность работает вопреки. Чудо, что мы смогли не причинить друг другу боли.       — Никто не виноват. Нас как две половинки магнита защёлкнуло. Если между ними палец вставить, чтобы воспрепятствовать — отрежет нахрен.              Эта аналогия веселит Спока хотя бы на мгновение. В его взгляде, который он снова решается поднять на него, читается признательность.              Кирк знает, что он переживает не об этом. На самом деле он хотел бы не начать заново, а продолжить.              Спок перестаёт нависать над раковиной и выпрямляется, будто разом стряхнув с себя лишние переживания:       — Так как я плохо разбираюсь в процедурах, когда мы целые, не сочти мой вопрос странным. Ты стоишь здесь, чтобы понаблюдать, как я буду принимать душ?       — Нет, — озадачивается Джим. — Пожалуй, мне самому сейчас следует заняться аналогичным.       — Совместный? — с невозмутимой прямотой продолжает Спок. Для него, может быть, в этом уже нет ничего смущающего и неловкого.       — Эээ, — окончательно смешивается Джим. — Это слишком поспешное развитие событий.       Тут Спок должен был приподнять бровь и добавить резонно «после всего, что сейчас ты проделал?»       Но он совсем не удивляется, будто прекрасно понимая состояние Кирка сейчас. Джим и правда немного растерян и не отказался бы от передышки.       — Тогда воспользуйся освежителем в моей каюте. Не споткнись о Шариэля.              Кто такой Шариэль? Вряд ли им пришло в голову так назвать какое-нибудь дилдо, даже будь оно весьма многообещающим… Не завели же они питомца? Неужели там ползает триббл?! Или кто похуже.       Но Спок бы предупредил конкретнее, будь там этот «кто похуже».              Через дыру в разобранных переборках Кирк проникает в личную каюту Спока. Здесь, конечно, лежат преимущественно вещи хозяина, но и явные признаки собственного присутствия он тоже обнаруживает.       И в самый неудачный момент, стоит ему расслабиться, он тут же спотыкается о мраморный бюст. Кирк присматривается, пытаясь определить, мистер Шариэль ли тут валяется. Вчитывается в надпись на медной табличке постамента. Пару букв на вулканском он каким-то образом опознаёт, и в целом вроде всё складывается в это имя. Значит, он. А что на полу делает?              Уже принимая звуковой душ, Кирк думает, не были ли предположения Спока о джимовых намерениях отражением личных желаний? Он так завуалированно оформил приглашение помыться совместно? Плохо, если он не понял намёк, но в любом случае Кирку необходимо время, чтобы остыть и собрать мысли в порядок. Голова от них просто гудит, хорошо хоть не болит. Если бы не внезапность, он бы, может, и согласился. Он ведь не настолько стеснительный обычно.       И лишь выходя из душа, Джим соображает, как глупо будет выглядеть, если вернётся нагишом, ведь тут полно красных халатов с длинными рукавами. В один из них он и заворачивается. Кажется, когда-то Спок говорил, что ткань не синтезирована, а сделана из слюны насекомых. Ага, и из дыхания бабочек.              — «Шариэль» это бюст? — в лоб спрашивает Кирк, вернувшись.       Спок экспроприировал уже его халат, немного тесный ему в плечах, скинул всё со стола и сидел в кресле с кружкой чая.       — Бюст, — подтверждает тот.       — Я поставил его на полочку в твой ритуальный закуток. Вроде он там всегда обитал.       — Я заварил чай и для тебя. Будешь?       Кирк кивает и занимает кресло рядом. Судя по аутентичному чайнику, Спок действительно заварил, а не реплицировал. Сколько их у него в запасах? В его каюте Кирк насчитал минимум четыре штуки. А сюда он сколько притащил?              Вулканец выглядит задумчивым. Он держит чашку близко к лицу, но не отпивает. Белый парок поднимается вверх. Непонятно даже, на что он смотрит. Наверное, ни на что.       В своё время Кирк читал «Приключения Шерлока Холмса» (сразу после Купера). И когда сыщик хотел крепко подумать, то набивал трубку табаком. Ему до невозможности кажется, что ритуал заваривания и само воздействие чая для Спока аналогично той трубке раздумий из далёких веков.       Поддавшись порыву, Кирк отпивает из своей чашки и привычно морщится. Опять этот странный вкус, будто грызёшь обшивку деревянного галеона, затонувшего в Средиземном море полторы тысячи лет назад. Эту обшивку подняли со дна, лет пятьдесят использовали как дверцу для пчелиного улья, и только после этого настрогали ему в чашку. До боли острые палочки и овощи, которыми угощал его Спок, были несколько поприятнее. Как же они там назывались?.. Впрочем, какая разница.              — Спок? — окликает Джим. Не собирался же тот сидеть так вечность.       — Да, — он отмирает и встречается с ним глазами. — Я не знаю, как себя вести.       — Почему не знаешь?       — Потому что на этот раз всё по-настоящему. Я могу сделать что-то не так. Ты теперь целый, а относительно разума целое не равно сумме составных частей. Прошлые правила следует отмести или хотя бы подвергнуть пересмотру. Но и я уже не тот, что прежде, поэтому мне трудно выбрать правильную стратегию поведения.              Ах, если бы Кирк всегда сам знал, как надо себя вести… В таких случаях он просто ведёт себя, как не надо. И не раз этим спасал их души.              — У тебя всегда будет шанс исправить, — обещает Кирк искренне и надеется, что Спок это почувствует. — Разве я какой-нибудь негодяй, что меня следует бояться? Не нужно тревожиться по пустякам. Вряд ли у этих ошибок, что ты себе воображаешь, будет хоть какая-то цена.       — Я готов ошибиться, но у вас, людей, есть табу. И я не хочу выставить себя в дурном свете перед тобой.       — А ты попробуй, — с ухмылкой подначивает его Кирк.              Это срабатывает. Спок оживляется, с заинтригованно приподнимает бровь. Он оставляет чашку и наклоняется вперёд, упёршись локтями в колени, чтобы лучше наблюдать за реакцией собеседника.       — Хорошо. Мне нужно будет… тебя душить? И, если тебе нравится проявлять ответную жесткость, то что это будет? Пожалуй, это довольно безобидная и легко воплотимая в жизнь склонность среди всех тех, что есть у людей. И я к ней хорошо подхожу. Есть что-то ещё, чего ты хочешь?              Пожалуй, к такому повороту диалога Джим готов не был. Он, стоя в душе, размышлял совсем о других вещах относительно их отношений.              — Кажется, теперь и я понимаю, что ты имел в виду под «не знаю, как себя вести», — отвечает Джим и даже испытывает желание откашляться, будто его уже потрепали за горло. — Душить меня не нужно, это очень опасно. Даже от малой асфиксии могут серьёзно пострадать мозговые структуры. И мне в свою очередь совсем не хочется причинять тебе подобный вред.       Непонятно, как именно смотрит на него Спок. Изучающе. Совершенно не доверяет сказанному, ведь это противоречит его собственным выводам?       — У вулканцев есть лишь одно место, где не действую правила — это постель, — продолжает Спок. — Но может тебе хочется сделать больно мне? Вернее, это будто выглядеть для тебя так, как будто мне больно. На деле же вряд ли у тебя получится причинить мне сколько-нибудь значительный ущерб, особенно голыми руками.       — Эээ… — с растерянной улыбкой тянет Джим.       — А что ты будешь делать, если я попрошу? — вопросы становятся всё более прямыми и подозрительными.       — Ох, Спок, ты проверяешь меня? — с тяжким вздохом сдаётся Кирк.       — У меня сложилось впечатление, что подобный тип взаимодействия тебе нравится.       — А у вулканцев как?       — Жёстче.       Увидев, что это человека нисколько не успокоило (кто бы мог подумать), Спок жалеет его и добавляет уже не столь категорично:       — Но я вулканец только наполовину, в чём мы в очередной раз убедились, обнаружив безобидность моей спермы.       На этой фразе Кирка разбирает неуместный смех. До сих пор шокирует, как его первый помощник с самым невозмутимым видом произносит подобные слова.              — Напомню, что ты сейчас в том же комплекте воспоминаний и обстоятельств, из которого тебе захотелось ударить меня, когда ты утратил контроль, — хладнокровно произносит Спок.       — В психологии подавленные странные желания считаются ненастоящими и на них кладётся с прибором, — мгновенно отбрехивается Кирк.       — Но ты на это способен. Как и я.       — Мы просто подрались, потому что были обижены друг на друга. Это ерунда, парни так постоянно делают. А потом сидят оба с фингалами и попивают ромуланский эль.       Спок смотрит на него, не мигая, наверное, с десяток секунд, прежде чем сказать:       — Ты не совсем понял, о чём я говорю. Но прав был мудрец — не нужно быть достойным. Нужно быть подходящим.       — Именно так, — непроизвольно улыбается Кирк.              Спок прекращает изучать его, будто пытаясь добраться до потайных мыслей или понять нечто, о чём Кирку не сообщает. Видимо, разговор снова не дал ему ни единой подсказки и нисколько не умерил его волнений. А Джим ещё и уворачивался…              «Как бы нам не казалось тогда, посреди Дихотомии, мы имели дело с самым простым. Теперь нам придётся иметь дело со сложным».              Спок допивает свой «деревянный» чай, пока тот не остыл. Джим вряд ли когда-то на такое осмелится.              — А ты никогда не думал побывать принимающей стороной? — неожиданно даже для самого себя спрашивает Кирк. — Мы ведь ни разу это не пробовали, ни с какой из версий. Тебе просто не нравится так?       — Нравится, — кивает Спок. — Я просто хотел, чтобы это осталось неопробованным. Мне хотелось оставить что-то неизведанным для нас, когда мы станем целыми, раз всё остальное уже будет пройденным этапом и утратит новизну.       — И в этом мнении сошлись обе версии?       — Мы не сговаривались.              А, возможно, это не Кирк говорит уклончиво. Возможно, это Спок никак не может сказать, чего хочет сам.       Если бы Кирк знал всё, что знали две его копии, он бы помог. Он всегда был ему опорой, как Спок был для него. Потерялась одна шестерёнка и весь механизм крутится впустую. Как же это горько осознавать.              — Слушай… — подбирается Кирк. — А может, память зашевелится от повторной стимуляции? Я имею в виду твой захват в самый первый день. Я бы сказал, что это весьма агрессивная вулканская форма кабэ-дона.       Спок будто не ожидал услышать такое. Значения слова ему, безусловно, известно, иначе бы он переспросил.       — Хорошо, — соглашается он. — Я это воспроизведу.              Спок постарается быть аккуратным, но эффективным. Хотя сразу после этого чая опрометчиво вообще дотрагиваться до Джима. Ни один из докторов не предупреждает его о том, что стоит избегать этого напитка. Они ошиблись? Вполне возможно. Количество раз, когда в нём ошибались, не поддаётся учёту. Но Джим говорил — я здесь, чтобы оправдывать собственные ожидания.       Спок с сожалением понимает, что от себя наедине с t’hy’la он может ожидать лишь одного.       Он встаёт из кресла. Левая сторона шеи Кирка покрыта красными следами от зубов и засосов. Теперь прибавится что-нибудь ещё.       Он больше ни за что не злится на него. Но приказ выполнить способен.              — Ты сам попросил, — на всякий случай повторяет Спок. А в следующую секунду хватает человека и швыряет о переборку.              Заявлять о том, насколько плохо придушивать и тут же просить это сделать. Просто замечательно.              Спок прижимает его к стене, обхватывает руками за горло, чуть приподнимая над полом и придавливая мягкую плоть в безопасных местах. Ощущая под пальцами усилившийся пульс, а в воздухе — запах человеческого адреналина.       «Ох. Это порядком больновато. Хотя совсем не страшно», — слышит он через контакт кожи. Спок и не думал его запугивать.              Джим смотрит ему в глаза, утопая в них, будто любуясь. И что бы он себе не думал, как бы подспудно не удовлетворялся произошедшим, близостью и риском, его руки машинально хватаются за запястья в спасательном жесте.       Спок чувствует довольно сильный укол страха от собственной эндокринной системы.       — Это было примерно так, — пытаясь оставаться невозмутимым, уведомляет Спок. И тут же упирает колено в стену между его ног, чтобы часть веса Джим безопасно на него переложил.       Давление на горло значительно снижается. Впрочем, Джим не успел заметить, что какое-то время не мог говорить. Зато говорит сейчас, переводя дыхание:       — Я понял кое-что важное… Меня возбуждает сила.              Руки покидают запястья, за которые инстинктивно цеплялись. Джим опускает ладони ему на грудь, с упоением гладит, не забыв надавить на вставшие соски и потереть их; обводит мышцы напряжённого пресса, одну за одной, сверху вниз. Кирк наслаждается этим, и через нейронтакты это льётся на телепата впридачу к собственным ощущениям. Спок почти перестаёт дышать, плавясь от удовольствия и возбуждения, мгновенно ставшего почти невыносимым. Под руками t’hy’la любая зона становится эрогенной. Сердце заходится в боку, а член стремительно наливается кровью. И он вообще не припомнит, чтобы тот когда-либо увеличивался от желания настолько. Его форма мгновенно подстраивается под желания партнёра.       Ему приходится срочно отпустить Джима.       На шее вулканца часто-часто пульсируют артерии и вены. Это переходит практически в трепетание, пульс у него и так слишком высокий даже в покое, а здесь…       — Я больше не могу, t’hy’la, — едва справляясь с самим собой, молит он. — Дай мне либо кончить снова, либо трахнуть тебя.       — А как на счёт того, чтобы…       — Да.              Кажется, он снова сбивается на вулканский, но Джим понимает его. На этот раз Спок позволяет ему вести. Сбрасывает с плеч халат. Для него не секрет, что Кирк тоже уже возбуждён. И, как фокусник, человек откуда-то извлекает неизменную защитную плёнку.       Поцелуями Джим заманивает его в постель, где одним ласкающим и точным движением закрепляет плёнку по краям сфинктера. Спок не успевает отследить, как его рука оказалась там, когда они только что утопали в вулканском поцелуе.       Спок слышит его отрывистые мысли, изредка промёлькивающие посреди затуманенного желанием сознания, будто молнии, пронизывающие тучи.       «Это ведь будет сокрушительным ударом, если обнаружится, что целый Спок способен обработать меня в разы лучше, чувственнее и искуснее, чем пара тех неуправляемых вулканцев».       «Значит, и я смогу», — громом прокатывается в человеческом сознании.              Кирк использует смазку с его члена, собирает её, проводя рукой вдоль ствола, извивающегося от оказанного внимания. Спок прикусывает язык, чтобы не заскулить. Все нервные окончания горят огнём.       — Нет никого, кто заводил бы меня столь сильно, — шепчет Джим словно в ответ на его переживания.              Спок слишком сильно возбуждён, чтобы его мышцы сопротивлялись. Однако трудно сказать, насаживается ли он сам на член или Джим обращается с ним так искусно и бережно, что без сопротивления входит на всю длину сам.       А поза… Наверное, он выбрал её бессознательно. Пусть они не лицом к лицу, но зато есть другие возможности. И до поры до времени спина Кирка будет не поцарапана.       — Можешь тянуть за волосы… если получится уцепиться, — разрешает или даже настаивает Спок.       Кирк ложится ему на спину, целует в основание шеи:       — Уцеплюсь. Трепать как быка, а не как собачку, да?       — Просто… не будь таким аккуратным. А… стимулируй меня сильнее, — огонь то ли стыда, то ли предвкушения опаляет его щёки.       — Всё, что захочешь, — с неожиданной нежностью шепчет Кирк и целует в позеленевшее остроконечное ухо. Споку не нужно его предупреждать: Джим знает, что они такие же чувствительные, как и подушечки пальцев, и с ними нельзя быть грубее.       А вот со многим остальным…              Кирк выпрямляется, оставив на коже влажный след, и выполняет все его желания. Не прекращая трахать его, то замедляясь, то снова ускоряясь, он зарывается в чёрные короткие волосы и с силой тянет назад, заставляя прогнуться в спине и удовлетворённо заворчать. Щипает за кожу и за соски, слушая шипение и низкие стоны, пробует сжать руки на споковых бёдрах изо всех сил, но вулканские мышцы так просто не продавить, и он просто впивается пальцами. Укусы за лопатки практически до крови, щипки, которые оставили бы на ком другом кровоподтёки… Спока это только заводит.       Вперемешку с глубоким и частым дыханием Кирк недоумённо бросает:       — Почему я… чувствую, как… тебе это нравится?              Споку некогда над этим задумываться. Как и над тем, что говорит он сам. Вулканские короткие слова и междометия, которые Кирк понимает: «переверни», «тише», «быстрее», «это приятно», «это очень приятно», «поцелуй меня», «ещё».              Кирк кончает, одновременно кончает и Спок. Их телепатический контакт неразрывен, и Спок не собирается этому препятствовать. Больше никого из них не опалит чувствами другого, искусственные плотины не нужны: всё регулируют узы. Они разделят наслаждение поровну.              Джим выходит из него, валится на спину, раскинув руки в стороны, и закрывает глаза, восстанавливая сбитое дыхание и силы.       Споку этого мало. Он находит новую защитную плёнку, раздвигает ноги Джима в стороны и пристраивает около сфинктера, разглаживает и смазывает. Расслабленное тело принимает это как продолжение ласки и легко раскрывается навстречу.       — Тебя трудно удовлетворить, — лениво отмечает Кирк, приоткрыв один глаз.       — Точнее меня сложно вымотать.       — Можно я буду только лежать?       — Конечно.              Спок не набрасывается сразу же, ощутив что-то своё. Он приносит ему фруктовой воды. Кирк жадно присасывается к стакану, осознав, что жутко хотел пить.       — Ещё?       — Пожалуй, лишнего тоже не стоит, во избежание, — многозначительно хмыкает Кирк. — Кстати, ты учил меня вулканскому или это узы?       — Узы не предполагают обмена знаниями.              Спок пытается сделать второй заход нежным и мягким для несколько утомлённого человека. Он бесконечно целует его везде, докуда способен дотянуться, пока ласкает его членом изнутри. Их пальцы постоянно соединены. Спок двигается медленно, изменяя степень заполнения полостей, постоянно меняя форму, чтобы доставить максимум удовольствия. Это нравится Кирку больше всего, и его опавший член снова крепко стоит и сочится прозрачной смазкой.       До Спока снова иногда доносятся самые отчётливые его мысли, возбуждённые и затуманенные удовольствием:       «О космос… Как это сильно. Как это по-настоящему… Я же действительно могу получить всё и сразу. Если бы я не знал по-отдельности, то никогда бы не увидел этого в Споке. И если бы Спок не был вынужден показать всё тогда, то никак не смог бы показать сейчас».       «Это ощущается как… свобода».              Спок не собирается быть долгим, жалея своего человека. Кирк стонет практически от каждой неторопливой фрикции, его эмоции льются сладким потоком, а возбуждение Спока и так слишком велико. Ему нужно всего ничего, чтобы сорваться в оргазм. Джим касается кончиков его ушей, Спок покрывается мурашками от дополнительной ласки, и кончает глубоко внутрь. Это почему-то куда сильнее, чем в первый, нет, уже во второй раз. И чужой, и собственный оргазм, будто удвоившись, мощной волной охватывает всё тело, пробирается, искрясь, в каждый уголок и длится настолько долго, что Спок запоздало пугается, не сожжёт ли ему нервы. Появляется звон в ушах, но лишь на несколько секунд. Оргазм проходит, оставляя после себя дрожащее послевкусие.       — T’hy’la, как ты? — первым делом беспокоится Спок, всё ещё не выйдя из него и нависая сверху.       — Я? — счастливо бормочет Джим, усмехаясь. Дополнительных слов не нужно.              После они лежат рядом и остывают. Звуковой душ откладывается на неопределённый срок.       — Почему ты не спрашиваешь, удалось ли мне что-то вспомнить? — интересуется Кирк.       — Мне показалось, это неуместная тема сейчас. И что же ты ответишь?       — Ничего не получилась! — прыскает он от смеха. — Мне было так хорошо, что я напрочь забыл, что должен был старательно вспоминать. Можешь смело записывать меня в разряд похотливых оболтусов.       — При всём уважении моя зацикленность на сексе куда выше, — с необычайной серьёзностью заявляет Спок. — Сейчас, когда он допустим.       Джим размышляет несколько минут. Кровь вернулась обратно в голову и теперь это технически осуществимо.       — Мы будем встречаться, и все будут про это знать, — произносит он, оперев голову на ладонь и повернувшись, чтобы видеть реакцию Спока. — Ты не против?       — После того, что я проделывал на мостике у всех на глазах, меня уже ничего не испугает.              До мелдинга они так и не добираются.       Наступает орбитальный рассвет, просыпается альфа-смена, гамма-смена отходит ко сну. Где-то в недрах корабля ворчат вновь разбуженные гондолы двигателей, отдаваясь в джимов позвоночник. В иллюминаторе показывается белый серп астероидного поля Утренней Звезды, где когда-то жил зверь, неостановимый, а теперь остановленный.              ***       Они ложатся спать в капитанской каюте, немного прибрав раскиданные вещи по местам и выкинув мусор. В свете настольного светильника со слипающимися глазами Кирк наблюдает, как сидящий за столом Спок привычно намазывается своими кремами в самых непредсказуемых местах (например, зачем он мажет локти?) и подрезает что-то невидимое на своих безупречных ногтях. А затем гасит свет и залезает под одеяло, бережно обнимая его. Запах терпких и сладких отдушек убаюкивает, будто уже давно крепко связан с ним и ощущением абсолютной безопасности, тепла и тишины.              Кирк просыпается сам, а не от звука зуммера или входящего запроса на падд. И даже не от того, что рядом шевелится Спок. А он, кстати, давно не спит. Грудь ему придавил Джим, и он на вытянутой руке читает что-то на падде, не испытывая потребности сменить положение. Кирк узнаёт отрывок текста: это «Сами боги» Азимова.       А ведь точно. Спок догадался до прокола между вселенными, не зная ничего об этой книге, и лишь потом Кирк ему…       Надо срочно снабдить этим произведением делегации вулканцев, чтобы не наломали дров.              Джим садится, потягивается до хруста и говорит:       — Мне снилась буря.       Спок не спрашивает, какая именно, будто в мире осталась лишь одна-единственно возможная буря из всех.              Теперь Кирку вовсе не тоскливо привести обе каюты в пригодный к эксплуатации вид. Конечно, особой чистоты и военного порядка он не собирается добиваться, как и выносить крема Спока обратно в его каюту, на полочку.              После завтрака ему приходит в голову, что вот теперь-то можно без опаски посмотреть те самые фотографии на планшете, сделанные его копиями. Даже если на них изображено что-то явно порнографическое, никого это больше не шокирует.       Он садится на кровать, Спок пристраивается так, чтобы видеть экран из-за его плеча.              — Ты знаешь, что там будет? — на всякий случай спрашивает Кирк.       — Примерно.        Кирк перелистывает первые фотографии. С ухмылкой отмечает:       — Ты на редкость фотогеничен.       Там была одна с изображением засоса на шее, без лица, — так Кирк хотел похвастаться сам перед собой, видимо. Была одна с раной на губе Спока крупным планом. Опытный медик вычислил бы по следу форму кастета и под каким углом пришёлся удар. Видно, что крупный клык не повреждён.       — Да уж, от удара была отдача будь здоров. Полагаю.       Вид обнажённого Спока со спины, снято художественно, ракурс и момент подловлен так, что это больше похоже на картину. Кажется, он причёсывался перед зеркалом и только что закончил.       Конечно же, есть селфи Кирка на фоне пересобранной ракеты, которая вскоре впишется в поверхность планеты.       — Ну ещё бы я это не сделал… Вот и мостик тоже зафиксирован.       Потом — фотография их соединённых рук, явно сделанная до высадки.       А вот он сам и его многострадальная спина с царапинами, синяками и укусами. Он лежит на постели и одеяло соблазнительно открывает верхнюю часть ягодиц.       — Успел заснять с моего падда? — усмехается Джим. — А вот смотри, я в свою очередь снял, как ты сосредоточенно наносишь макияж. Удивительно, откуда у тебя оказалось столько изумрудных карандашей и прочих приспособлений? Обычно ведь другие цвета.       — Угу, — бессодержательно отвечает Спок.       — А эти кадры сделаны в момент высадки.       Видны границы контура шлема. Сухие сугробы и присыпанные снегом куски льда, и в белизне совершенно нечитаемые расстояния. Три фигуры, уже отошедшие от площадки транспортировки, две из них — одинаковые.       Совместная фотография в гробнице. Они сидят на подложках, а за панорамным окном видны сизые и белые отроги гор, а в ущелье закатные лучи перемешались с поднятым в воздух мелким снегом.       Спок в профиль, обнажённый по пояс. Нельзя понять, какой именно из них двоих. Он вообще нигде в камеру не смотрит и выражение лица не меняет.       — Мы засиделись на холоде, твои пальцы перестали слушаться и ты пролил какао на себя. Кажется, переодеваешься.       Стеллажи с инопланетными книгами, круглые иллюминаторы, чужое солнце.       Снова сосредоточенный Спок, такой маленький на фоне корпуса Дихотомии, которую изучает. Общее фото всех четверых. Вроде лица одинаковые, как и одежда, но у них у каждого была невероятно разная атмосфера.       — Однако, глядя сейчас на это со стороны, я понимаю, что это и правда был один и тот же человек, один и тот же вулканец…       А это мистер Длинный Кот, ест цветные желейные кубики. Большой Змей, по-хозяйски обвивший руки Спока.       И снова фотография с их сцепленными руками.              Кирк листает всё быстрее, а говорит всё меньше. Фотографии начинают попадаться смешанные — то с начала разделения (редкие, ленивые, словно хвастающиеся), то с середины, то с конца. И тех, что с конца — гораздо больше, будто они хотели остановить и поймать несущееся вперёд время.       Погибать больно. Иногда что-то не «не можешь» вспомнить, а не хочешь.              Джим запоздало замечает, что у него почему-то текут слёзы. Он касается мокрого подбородка, смотрит на многочисленные тёмные капли на рукавах. И почувствовал он лишь потому, что у него сама собой дёрнулась диафрагма, и игнорировать это стало совершенно невозможно.              — Спок, это… — он поднимает искажённое лицо на него, ища то ли поддержки, то ли чтобы его разуверили. Но разувериться снова уже не получиться.       «…отому что, Джим, эти события, разрезавшие наши души на тонкие лоскуты, — сделали из нас фарш».       — Я знаю, я знаю, Джим, — Спок ласково обнимает его, позволяя или даже прося уткнуться лицом в него. Кирка принимается потряхивать от странных сухих рыданий, больше похожих на спазмы, а Спок держит крепко. Ложится вместе с ним обратно на кровать и накрывает обоих одеялом.       Ищущие контакты уз встают на место, будто выбитое колесо телеги обратно скатилось в глубокую колею.              ***       Доктор Мбенга придирчиво изучает на показатели на мониторе. С сомнением вскидывает взгляд на коммандера:       — Вы хотите мне сказать, что пришли на проверку после трёхдневного секс-марафона, мистер Спок?       — Утвердительно.       Было бы странно быть нечестным с врачом.       — Вы здоровы, как бык, — он с непонятного генеза вздохом откладывает планшет с пометками. — Значит, препараты и дозировки были подобраны верно. Вот кожный регенератор…       Он уже тянет руку, чтобы передать прибор, но Спок жестом останавливает его порыв.       — Нет необходимости. А где доктор Маккой?       — Взял отпуск. Ему тоже нужно поправить нервы после злоключений на планете, тружусь вместо него. Кстати, я теперь тоже часть экипажа Энтерпрайз, — и он улыбается. Кажется, весьма рад назначению.              Где-то прибыло, а где-то убыло. Лейтенант службы безопасности Сениал Чичко и старшина Джейн Рэнделл покидают Энтерпрайз, каждый по своим причинам. Не для всех эта эскапада хорошо закончилась.       Капитан огорчался, но всё понимал.       — Её уход логичен, — объясняет Спок, думая, что это поможет. — Она не выставила обвинений, но это не значит, что в глубине души она вас простила.       — Но ты ведь сказал, что она была бы лучшим рулевым, чем Сулу, — возражает Кирк.       — Она станет этим прекрасным рулевым на другом корабле. На этом она бы навсегда осталась старшиной. Это к лучшему.              Всё небо над планетой наполнилось сияющими точками огней судов Федерации, зависших на орбите. Казалось, с каждым днём их становилось только больше. Большая часть из них принадлежала научным судам. Энтерпрайз пока не меняла курс, уходя на более высокую орбиту, так как Архивариусы, один раз крепко обиженные и обделённые, хотели общаться и заключать соглашения только через капитана Кирка или его первого помощника. Или Ниоту Ухуру. Предстоит долгая работа, чтобы завоевать доверие расы Целых обратно.              ***       — Мы пойдём послушать лёд на застывшем озере? — спрашивает Спок. — Я слышал только на записи.       У Кирка нет причин отказывать.              Когда они в полном зимнем облачении уже подходят к транспортаторной, Кирк слышит голоса впереди. Знакомое неизбывно ворчливое «никогда я больше туда не спущусь!» и просящее «но я ведь там не был, я очень хочу!». Если они оба там, то дискуссия проводится уже тоже в полном облачении. Классический выбор времени для классического маккоевского «спора».              Кирк тут же тормозит, придерживая Спока в коридоре.       — Что такое возмутительное ты не хочешь мне показывать? — подозревающе прищуривается Спок.       — Да вот вспомнил, что нужно отправить срочное сообщение… — исправно врёт Кирк.       Нет никаких шансов, что уши Спока слышат хуже его собственных (скорее наоборот). И никаких шансов, что он не чувствует, когда Джим врёт.       «Боунс, спасай свою задницу, мы тоже сегодня вниз, — печатает он на максимальной скорости. — Если Спок увидит тебя вместе с Чеховым, то в долгу не останется. Сам накаркал, что он теперь меня не стесняется, а ведёт себя как «настоящ…».       Звук перемещения слышится едва ли не через секунду. Кирк переводит дыхание. И допечатывать не пришлось.              Зимний день. И совсем нет облаков, одно лишь солнце и мягкий ветер. На экватор неожиданно спустилось лето криогения после весенних бурь: температура держится на минус десяти градусов по Цельсию.       Ранним утром у Чёрных озёр почти никого нет. По льду центрального расчищенного озера катаются немногочисленные люди и Целые. Пыхтят паром будки обогрева и модульные вагончики с кофе, сэндвичами и другой снедью, которую просто реплицировать.              Они идут к соседнему озеру, что размером поменьше. Вообще-то это один из заливов основного, чей перешеек занесён плотным снегом и синеющими льдинами.       Топорик аккуратно стукает обухом по идеально гладкой поверхности. Неземной, высокий, пульсирующий звук проносится по чёрной толще озера, пронизанной белыми извилистыми линиями.       — Никогда бы не подумал, что эти звуки издаёт лёд, — признаётся впечатлённый Спок. — В моём мире нет льда.       Он снимает перчатку и берет комок снега в руку.       — А как же холодный ожог? — удивляется Кирк.       Снег тает, стекает каплями вниз. Спок встречается с ним взглядом.       — У нас есть тепло наших тел.