Дихотомия вечности

      ***       — Что с лейтенантом Чичко? — отойдя подальше от площадки и включив защищённый канал, злой Кирк запрашивает лазарет. — Пришёл в сознание?       — Пришёл, — коротко отвечает Боунс.              Маккой уже поднялся на корабль, как и большая часть экипажа. Лишь они четверо сидели в модульных домиках и грелись у дизельных печек. Трусили ли? Или им было тяжело прощаться? Никто не задавал лишних вопросов. Официально они пробовали получить больше информации о состоянии лейтенанта Чичко, чтобы всё было безопасно. Хорошее оправдание, осмысленное.       Вдоль транспортаторного луча уже сновали туда-сюда немертины, объединяясь со своими ездовыми телами и производя на свет кучи мало отличающихся друг от друга копий «архивариусов». Впрочем, на второй взгляд их можно было различить по цвету симбионта внутри.              — Как его воспоминания о том времени? — собравшись с духом, ничуть не торопливо произносит Кирк ключевое.       — Довольно смутные, — признаётся Боунс так, будто прямо сейчас кидает косой взгляд на сомнительного пациента. — Но стоит всё-таки понимать, в каком он состоянии был. Истерика, апатия, состояние мании, депрессия. Он был совершенно неадекватен и постоянно обколот лекарствами. Да и что с ним происходило? Лежал связанный, с ним пробовали говорить да кормили с ложечки, а он бредил. Да и скажу тебе по секрету… будь я на его месте, то тоже сказал бы, что ничего не помню, даже если бы все воспоминания были кристально ясными. Лучше сделать вид, что позора не было. Так что не доверяй его словам. У вас со Споком будет очевидно другая клиническая картина. Концентрация поля дестабилизации и его особенности, по моему скромному мнению, оказывает прямое влияние на сохранность и устойчивость психики после разделения. С вами всё будет в порядке, не переживай ты так.       Наверное, большего вызнать просто невозможно.       — Ладно, — сдаётся Кирк, резко выдохнув. — Если будут новые данные, свяжись со мной.       — Так и сделаю, капитан.              Завершив разговор, Кирк проверяет на экране логи и замечает подозрительные следы. Чёрт. Злой Спок подслушивал. Возможно, даже вместе со своим близнецом.              — Где, сука, где, сука, наше «долго и счастливо»?! — вскрикивает Кирк, со всей силы армированного сапога пиная кусок льда. Тот взмывает вверх и пропадает где-то в глубинах дальних сугробов, раздражающе ровно сияющих на солнце.       Им нужно принять решение, когда уже они, наконец, поднимутся на Энтерпрайз. Завтра, послезавтра? Терпение Маккоя не безгранично. Как бы доктор ни был морально подавлен, это никогда не мешало ему исполнять свой профессиональный долг.              Кирк заваливается в нагретый домик, скидывает зимний костюм. Заходит из крошечного тамбура внутрь, мрачно оглядывает сидящих за столом. Судя по лицам, точно всё слышали.       Добрый Джим бросает на него мимолётный потухший взгляд и спрашивает у злого Спока напротив:       — Мы ведь не перестанем существовать?       — Перестанем, — тот греет руки о кружку с чаем. — Технически мы совершенно точно перестанем существовать.       Он не испытывает сомнений в сказанном, скупо констатирует факт, но равнодушным его назвать нельзя.       — Хватит, — обрывает Кирк, повысив голос. — Что вы как суслики на заклании?       — Не делай вид, будто сможешь этого избежать, — строго выговаривает злой Спок, прищурившись и развернувшись на него всем корпусом. — Даже имей ты фазер, даже окажи ты вооружённое сопротивление, от всех не отстреляешься. Мы в безвыходном положении!       Кирк пылающе смотрит в ответ:       — Я знаю.              Обстановка во временном жилье скромная. Двухъярусная кровать, пара полок, рециркуляционная техника для жизни да стол на двоих. Лавки позволяли усесться там вчетвером, если как следует потесниться. Кирк решительно идёт к злому Споку, устроившемуся в одиночку напротив «доброй» парочки. Не менее решительно мостится и задвигает вулканца вплотную к стене. В качестве последнего штриха нагло отпивает из его кружки.              — Я уж думал, что смог тебя запугать, — с насмешливым интересом отмечает злой Спок.       — Размечтался!       Веселится, возможно, в самые последние их часы, это защитная реакция. А что иначе делать? Рыдать? Хотя, похоже, тихие версии как раз собрались усиленно удручаться.              — Я боюсь, что сказка закончится, — негромко признаётся добрый Джим. Он отрешённо, но очень ловко вращает крекер, уперев его одним из уголков в стол.       — Довольно пугающая сказка, — дополняет добрый Спок.       — Даже я подумываю о том, не можем ли мы остаться. Я не хочу с тобой расставаться, не хочу тебя терять. Я никогда не знал такого Спока, — он не поднимает взгляд, чтобы не выделять никого из вулканцев. Естественно, он говорит об обоих его состояниях.       — Ты разве не слышал? — деликатно напоминает добрый Спок. — Если мы не пойдём сами, нас насильно поведут в любом случае.       Добрый Джим коротко вздыхает и перестаёт мучить крекер. Печенье падает на стол, как подкошенное. Добрый Спок морщится.       — Есть большая вероятность, что мы ничего не вспомним, — Джиму приходит приложить усилия, чтобы из такого близкого положения поймать взгляд соседа. — Если… если я попаду в тот мир, в каком жил раньше, то будет к лучшему ничего не помнить.              У злого Спока в непонятной эмоции дёргается переносица. Он сжимает кулак на несколько мгновений, едва не скрипнув костями, но не вмешивается.              — Но когда мы были милосердны к себе? — фальшиво улыбается Джим. — Я придумал кое-что для себя из будущего: я оставлю записи о том, что случилось. Изложу мысли, чувства, события и что они для меня значили. Ты тоже запишешь?              Тихий Спок задумывается. Наверное, он не привык сомневаться в надёжности собственной совершенной памяти в принципе. Эта мысль, кажется, его немного поражает. Что-то невидимое может украсть то, что он всегда считал неотъемлемой частью себя.       Или он озабочен чем-то совсем иным?              — Разумнее было бы действительно зафиксировать, — соглашается он. — Больше нет никаких свидетельств тому, что мы делали и что чувствовали. Это важные данные, и лишь мы их носители. Не волнуйся, Джим, я не предоставлю личных записей никаким комиссиям или посторонним. Я их уже сделал в какой-то мере, но не по этой причине. Если они спросят меня, я отвечу, что совершенно ничего не помню о случившемся.       — Я не скажу им ничего, потому что это не их собачье дело, — непримиримо бурчит злой Спок.       — Наверное, мне тоже выгоднее играть в несознанку, — прикидывает злой Кирк. — Хоть это и противоречит принципам нормального получения медицинских данных. Но кто будет снова тестировать на людях, чтобы подтвердить наши слова? Это запрещено. Если что, у меня записи тоже есть, тоже позаботился заранее.              Барельефы в своей неумолимой и отрезвляющей трагичности были очень убедительны. Кирк помнит, как по спине у него пробежал холодок, когда он осознал: так же, как древние строители, они должны использовать прекрасный и единственный способ передать самое важное вперёд, в неизвестность, в незнакомое будущее. На этот раз для самих себя — тех, что придут после. Продолжат ли они их дело? Или плюнут и займутся другим?              Они будто расстаются навсегда. Сбудутся ли самые мрачные предположения? Кто знает?       Из-за амнезии и коррекции они примут совсем другие решения? Вся с трудом выпестованная близость будет потеряна? Все слова, сказанные ранее, все соглашения и уступки, всё станет бесполезным и недействительным? Неважно, будут ли они помнить: люди, что их изобретали и подписывали, вкладывали свою душу, исчезнут навсегда. И то, что придёт им на смену, точно ничем хорошим не будет. Это будет возвращением обратно в одинокий ад недомолвок.       Оглядев всех, Кирк понимает: никто из них четверых действительно не верит, что их впереди ждёт что-то хорошее. Они даже не играют надежду. Да почему так сложилось? Раньше они всегда боролись до последнего и выигрывали. А теперь… как-то тяжко и совершенно иначе.              Печальное осознание прокрадывается в разум доброго Джима:       — Мы были счастливы, — удивлённо роняет он.       — Да уж, — хмыкает злой Кирк. — Это не всегда, когда всё вокруг хорошо или когда всё хорошо с тобой.       — Потому что это были моменты свободы, — очень точно замечает злой Спок, будто он-то всегда это понимал. — Болезненной, но свободы. Честности. Болезненной, но честности. Разве это не многого стоит?       — И почему мы думаем, что потеряем это? — спрашивает Джим.       — Потому что стыд всегда сильнее желания быть собой, — поясняет тот. — Мы не одни, и наша свобода заканчивается там, где начинается свобода другого. И у нас целых… иные цели. Иная мотивация. Мы стремимся к иной жизни. Мы-половины закончили бы весьма плохо, если бы не нашлось того, что сыграло роль клея. Неудовлетворённое, невыразимое желание, которое поглотило наше бессознательное и сознательное. Именно оно вышло наружу и подавило всё остальное, о чем ещё думали… двойники.       — Значит, потеря себя и потеря свободы, — саркастически заключает злой Кирк. — Замечательно!       — Я уверен, что мы потеряем не всё, — добавляет добрый Спок, но ему не даёт продолжить двойник.       — Эта отвратительная половина снова меня подавит, — он не стесняется указать на него оттопыренным пальцем, хотя и не отрывает ладони от предплечий. — Меня впереди не ждёт ничего хорошего, только небытие или заточение. В отличие от тебя, Джим. Ты можешь быть любым.       — Ненавидеть себя за слабость и ненавидеть себя за жестокость одновременно, — отзывается злой Кирк. — Да, крайне «забавно».       — Одновременная боль от того, что недостаточно приспосабливаешься и приспосабливаешься слишком сильно — тоже довольно «забавна», — отвечает тихий Спок. — Однако здесь все ощущения гораздо сильнее, в том числе воспоминания о пережитых испытаниях или временных неудобствах. Будто наши души вывернуты наизнанку. Однако я не помню, чтобы был слишком уж недоволен своей прошлой жизнью. Возможно, даже наоборот, мне она нравилась. И если эти мысли пришли ко мне, то наше время на исходе. Психика выравнивается. Я думаю, нам необходимо объединиться в ближайшие часы. Отправляйте запрос, капитан.              Последняя фраза сказана абсолютно обычный тоном, но избежать её ультимативности нельзя, будто ему фазер к виску представили. В ней звучит угроза потерять гораздо большее, чем жизни собственных половинок. И Кирк делает, как сказано.              Скотти вполне готов оказаться за пультом через несколько минут. Сам транспортатор уже слепил сегодня троих новых Целых, вся техника в порядке. Им остаётся только одеться в зимнее снаряжение, в котором они были в тот самый первый день, и выйти наружу.              Злой Спок находит зеркало в сан.блоке и выводит блестящим зелёным карандашом макияж.       — Что? Неужели непонятно? — роняет он на удивлённый взгляд Джима. — Возможно, я это делаю в последний раз.       — А это не повредит?       — Не более, чем то, что мы ели разную еду и в разных пропорциях. Та же одежда — лишь метод перестраховки.              Кирк целует его прямо в зелёные губы, пахнущие чем-то съедобно-цветочным; затем целует в горячие губы, на которых макияжа нет. Пальцы обоих Споков проходятся по его, и он гадает, как будет ощущаться вулканский поцелуй, если вдруг они осуществят его в своём целом состоянии? Нет, почему «если»? Когда. Если случится непоправимое, они всего лишь сделают шаг назад. Они просто упрямо, снова шагнут вперёд.       И он хочет быть настолько хорош, что возьмёт и обойдётся без записей. Так ведь тоже может случится? Он подойдёт и скажет: «Спок…»       Но что конкретно он скажет?..              Снаружи их уже встречают вооружённые сотрудники службы безопасности. Наибольшее внимание они уделяют коммандерам, предупреждённые, что злая версия может начать сопротивляться.       Злой Спок почти оскорблённо поворачивается на него.       — Не ты один такой прозорливый, — пожимает плечами Кирк. Это он их вызвал.       — Я не такой трус, чтобы убегать. И вас так же туда загонят.       — Тяжело это признавать, но так и будет. Я тоже боюсь неизвестности, особенно когда она похожа на смерть.       — Он хочет сказать, но скажу я, — говорит злой Спок. — Я почувствую, если ты умрёшь. Или я сам. В таком случае связи между разумами будут разорваны. Это идеальный индикатор.       — Заметки оставлены, — всё равно добавляет тихий Спок. — Мы всё определим.       — Успокаиваешь меня даже сейчас. Спасибо.       — Прощай. Мы расстаёмся навсегда. То, что будет впереди — будет иным.       Взгляд доброго Спока наполнен какой-то молчаливой версией несогласия, будто он знает что-то ещё. Но он молчит, будто эта надежда или знание принадлежат лишь ему самому.       — Прощай, Джим.       — До свидания, Спок.              С тяжёлым сердцем он наблюдает за привычным процессом перемещения. Он не переживает о том, что произойдёт ошибка в процессе. Его мысли уже скакнули вперёд, когда они, все такие строгие и молчаливые, вдвоём вернутся в каюту, сядут друг напротив друга в креслах, и…              «Объединение прошло успешно, — словно сквозь вату слышит Кирк. — Состояние коммандера стабильное, но он ожидаемо без сознания. Отправляем в лазарет».       Теперь его очередь.       Добрый Джим трогается с места первым, без понуканий, и вовсе не с опущенной головой. Он занимает площадку и ждёт его. Как обычно, он не боится смерти, когда она смотрит прямо ему в глаза.              Но Кирк чувствует совсем иное. По нему без устали бьют волны паники, перемежающиеся удушьем, словно его вот-вот собрались казнить. И будто он сам, по собственной воле идёт туда, чтобы оборвать свою жизнь. То ли пот, то ли случайные слёзы текут по лицу, а пульс стучит в висках и всех конечностях. С гигантским трудом даются ему последние метры, сами мышцы тела отказывают ему. Но, наконец, он добирается и встаёт между столбиков усилителей сигнала.       Он хватает за руку единственное существо, что сейчас рядом с ним — самого себя. Они до боли стискивают ладони сквозь перчатки, не сговариваясь.       — Энтерпрайз, — деревянно произносит Кирк, как будто командуя собственным расстрелом. — Поднимайте двоих.       На него опускается луч. И приходит темнота.              ***       Первое, что понимает Спок — это то, что он не в порядке. Второе — насколько он не в нём.              У него в жизни было немало отвратительных пробуждений. И не единожды он подвергался (недобровольно) воздействию искажающих, мучающих, дурманящих вещей, вызывающих самые разные отклонения от естественного состояния. Диапазон (от нестерпимой боли до нестерпимого позора) всегда был впечатляющим, и часто сохранённые воспоминания о тех событиях были сумбурными и смазанными, будто у пережившего лихорадку. Это был лучший исход.              Кажется, в его случае лихорадка ещё не закончилась. Она вгрызается в кости, вены и нервы. Тело ломит в самой глубине, от связок до лимфоузлов. Пульс бьётся в горле, как будто организм под нагрузкой, хотя он неподвижен. И помнит он произошедшее при разделении тошнотворно чётко — каждую деталь, каждое слово, все запахи и звуки, собственные мысли.              Приходить в себя удивительно тяжело. Спок открывает глаза и видит знакомый лазарет Энтерпрайз. Почему-то это необоснованно не нравится, и то, что это чувство не обоснованное — не нравится тоже. Разве что он хотел увидеть совсем иное? А ещё неподалёку находится доктор Маккой. Спок не слышит его, а ощущает. Телепатические чувства обнажены и обострены, по ним будто наждачкой драли.              Он пробует переключиться, чтобы перестать обращать внимание на разумы людей поблизости, и тут же морщится: он ощущает корабль с большим количеством вулканцев на орбите неподалёку. Не две, не три особи. Достаточно много, чтобы он ощутил их именно из-за количества. Значит, и корабль вулканский, они не в составе чьей-то миссии.       Это началось у тихой версии. Неужели это с ним теперь навсегда?              Чужое присутствие необходимо экранировать, а телепатию притупить, но пока психических сил недостаточно. Об едином щите можно даже не мечтать. Он вручную поднимает кучу мелких бронированных чешуек в надежде выстроить из них стену, а они тут же валятся оземь, стоит ему упустить их своим вниманием. Воспоминания и иллюзии опутывают его, он продирается через это, словно сквозь колючую проволку. Ему потребуется время, чтобы с этим разобраться. Дом его разума взорвали бомбой, но несущие конструкции не пострадали. Ему лишь нужно прибраться и кое-что отстроить заново. Подобным он уже занимался, хотя эта бомба — самая большая и гремящая из всех.       Разом пришло слишком много опыта, пытающегося уместиться внутри одной-единственной головы. И tel-tor между ними и Джимом… он её чувствует. Она не разорвана, но с ней что-то не так. Энергия, которую она поглощает каждую секунду, совершенно колоссальная.              Он теперь целый, и это похоже на кошмар наяву.              — Спок, эй, коммандер Спок, вы меня узнаёте? — над ним нависает лицо, которое он сейчас хочет видеть в последнюю очередь. — Вы в лазарете на Энтерпрайз. После инцидента.       — Я знаю, — отвечает Спок, понимая заранее, что голос будет слушаться плохо. Звучит тот тихо и чуждо.       Ударить Маккоя не хочется, сбежать тоже, и это хороший признак. К тому же, доктор выглядит достаточно несчастным эмоционально, а умственно напряжённым, как будто внешние неприятности касаются не только лазарета. Когда такое происходит, личное автоматически уходит на десятый план.       — Утомлять вопросами не буду, — хмуро косится Леонард на экран над его головой. — Судя по показателям, чувствуете вы себя на редкость паршиво. Я введу обезболивающие. А вот давать вам стимуляторы или успокоительные не рискну. Сначала определитесь — собираетесь ли вы снова потерять сознание или же ваше сердце бежит марафон. А то я ненароком вырублю вам либо то, либо другое.              Почему он каждый раз так забавно говорит? Так всегда было? Или он только сейчас научился замечать?              Обезболивающее ощущается холодной струйкой воды, скользнувшей под кожу на шее. Кажется, лучше не стало ни на сколько.       В какой бы он ни был форме в прошлом — что в тихой, что в грозной — он всё равно совершал огромное количество поступков, которых никогда бы не допустил в ясном уме. Последствия. Последствия. Не только эфемерные. Между ними пролегли настоящие узы…              От этого всего Спок чувствует тошноту уже не фигуральную, а физическую. Его тело едва-едва справляется с выращиванием и поддерживанием связи в одностороннем порядке, ведь человек на такое не способен. Спок не знал, что ему будет настолько тяжело. Да и вряд ли кто-то из всех вулканцев мог это знать и собраться его предупредить. Не было никакой связи подобного рода между его родителями. Может, именно по причине их сложности и опасности.       Он мог бы не позволить ей зародиться, расцвести так бурно в самом начале, если бы был в полном сознании. Он бы заметил и не вляпался бы полностью. Он был бы более аккуратным и осторожным, рассчитал свои силы на неизведанном поле и не отдался бы в руки стихии. Неконтролируемые вещи несут неконтролируемые, несоразмерные потери. В хаосе никак нельзя соразмерить свои силы, оттого они всегда, всегда будут недостаточны. И никто не знает, чем в итоге это обернётся для него самого.              Он пытается дышать, он пытается собраться. Он помнит тёмную сторону, он видел её со стороны. Спок пытается обратиться к ней, но никаких сторон больше нет. Всё переплетено и проистекает друг из друга, одно и то же чувство чувствуется одинаково всеми его частями. Никаких внутренних советников. Никакой дефрагментации личности.       Его просто бросили в ад в двух разных телах, заставив барахтаться с тем, что у него было в наличии, абсолютно беспомощным. Теперь он возвращён, и тяжесть последствий не эфемерна и заключена не в рапортах. Она физическая и жрёт его соки с устрашающей силой и скоростью.       И если бы только это.       С не меньшей силой его прямо сейчас, в таком состоянии, тянет к Кирку. Это совсем не похоже на то навязчивое, фоновое влечение и изматывающий интерес, который он испытывал прежде круглосуточно.       Это походит на отбойное, непрекращающееся течение, оборвать или приглушить которое практически невозможно. Будто кто-то надел на его горло ошейник и изо всех сил тянет за поводок. А ему остаётся лишь напрягать до предела мышцы, упираться лапами и терпеть боль на затылке, куда врезается жёсткий край.       Терпеть он умеет как никто другой.       А жалкое тело хочет приползти и умереть у его ног.              В мучительную реальность вновь вторгается голос доктора, нависшего над его койкой:       — Ты можешь не помнить, что что-то не помнишь, поэтому я скажу сразу, избавляясь от будущих претензий: вас с Джимом разделило на две копии и вы стали любовниками. Как вы там попарно разбирались, я не знаю, но в своих намерениях вы были серьёзны до усрачки. Советую этот факт не игнорировать.       — Я помню произошедшее, пусть и довольно специфически, — признаётся Спок. Во рту пересыхает так, будто он на Вулкане, а не в искусственной атмосфере корабля.       — Вот как, — конечно же, Маккой тут же делает пометки в своём падде.       — Капитан пришёл в себя? — Спок всё ещё лелеет слабую надежду, что это не звучит странно. Он ведь довольно часто задавал подобный вопрос одним из первых.       — Да, уже какое-то время, — спокойно отвечает тот. — С ним всё в порядке. И ему я сказал то же самое, если тебя интересует.       — Кажется, вы стали на шаг ближе к человечности, доктор, — возвращает Спок ему одно из его извечных осуждающих выражений.       — И на шаг дальше от чего я стал? — Маккой так просто никогда не сдаётся, даже если одним глазом следит за показателями.       Этот вопрос ставит Спока в тупик. Об этом он не задумывался.       — От холостяка? — немного неуверенно пробует угадать он.       Маккой стремительно краснеет и тут же прячет лицо за медкартой, делая вид, что анализирует данные после инъекции.       И даже не стал ругаться? Почему?              — Что я могу точно сказать… это не начало вашего цикла, не травма мозга, физическая или химическая, и не какое-либо заражение, — вернув самообладание, сообщает Маккой. — При сканировании активности мозг светится, будто все лампочки на панели при ионном шторме, паталогически и вразнобой. Меня удивляет, что при этом ты способен отвечать, связно вести диалог и сидеть на месте. И это не считая воздействия на мозг прочих прелестей вроде твоих аналогов адреналина.       — Это последствия слияния, повышенной телепатической чувствительности и ещё одной вулканской вещи, о которой вы не имеете понятия. Со всем, кроме последнего, я, вероятно, способен справиться сам.       — Я думаю вызывать на Энтерпрайз доктора Мбенгу, и уже переслал ему данные о твоём состоянии. Он человек, но проходил практику на Вулкане, так что лучше разберётся в смешанной генетике и сможет подобрать более эффективные препараты, — И в конце добавляет ворчливо: — Хотя сомневаюсь, что кто-то изучил твою биохимию плотнее, чем я…       — В том, что со мной происходит, он не разберётся, потому что он не имеет телепатических способностей. Вы здесь тоже практически бессильны — в плане борьбы с первопричиной, однако против медикаментов я ничего не имею. Вызовите вулканского лекаря. Их корабль находится на орбите и должен быть укомплектован специалистами. Разве что вы не хо…       Маккой останавливает его речь нетерпеливым жестом, чуть скривившись:       — Я не сделал этого не из вредности, а потому, что вы, вулканцы, не всё любите выставлять напоказ. Вот я и подумал, что не слишком-то ты будешь рад щеголять перед соотечественникам подробностями своего состояния. Но раз настаиваешь на необходимости, я пошлю запрос на их корабль. Не удивляйся, если мы получим отказ.       — Если, поглядев на параметры, они ответят, что со мной всё в порядке, их нужно разжаловать за некомпетентность и послать на рудники, — холодно отпечатывает Спок.       Маккой отвечает ему ухмылкой. Он какое-то время копается в планшете, видимо, разбираясь с запросами и присылая данные другим врачам.       Спок лежит неподвижно, прислушиваясь к себе. Он пытается хотя бы выровнять пульс соразмерно дыханию.              Леонард отмечает как бы между делом:       — Факт того, что ты спросил о капитане и не кинулся тут же из лазарета, подтверждает, что состояние у тебя плачевное и игнорировать это ты не собираешься или не можешь.       — Это подтверждает лишь то, что я намерен получить медицинскую помощь. Очевидно.       Маккой смягчается. Взгляд, который он направляет на Спока, уже не такой сосредоточенный и колючий.       — Как это ощущается?       В его голосе слышится сочувствие, будто он почти понимает, от чего на самом деле страдает Спок. Будто он знает, что всё это из-за Джима, его t’hyl’a.       — Я бы назвал это перегрузкой физических и психических систем.       — Удивительно, светочувствительности нет.       — Почему удивительно?       — Зрачки расширены, как у напуганной совы.       — Видимо, срабатывает световая защитная плёнка.       — Видимо, — входящий сигнал падда прерывает диалог, и Маккой снова опускает взгляд на экран. — Доктор Мбенга прислал несколько формул и смесей для лекарств. Я подготовлю и введу их. Они должны купировать некоторые самые острые симптомы.              Пока доктор возится с системами медицинского синтеза, Спок пробует отбросить лишние мысли и перестать анализировать вызывающие и глупые поступки своих копий. Сейчас имеет значение лишь настоящее.       Что-то глубоко внутри него не может понять, почему он говорит здесь непонятно с кем вместо того, чтобы бежать к Джиму.       Спок аккуратно садится на кушетке, спускает ноги вниз. Голова не кружится. Дурнота подступает и тут же отступает. Но он многого сейчас не смог бы сделать. То, что было бы легко раньше, теперь будет даваться с ощутимым усилием. Разве что доктор Мбенга действительно подберёт чудесные лекарства.              — Вы скажете, что меня нужно госпитализировать при таких показателях? — осведомляется Спок.       Маккой отвлекается от пробирок. Ответ может быть только один и совершенно однозначный, но тот отвечает уклончиво:       — Сперва пройдите психофизический тест. Надо же мне знать, что вы — это вы, а не чупакабра.       Спок едва слышно вздыхает. Вывод ясен.       — Меня нельзя отстранять от командования, так ведь? Что-то происходит?       — Может произойти, — коротко роняет Маккой. Он всегда становится таким, когда им приходится быть заодно против незримой опасности.              Поставив ему в плечо четыре разных препарата, Маккой выдаёт тест:       — Ты сказал, что способен унять эту иллюминацию в своём мозге. Было бы неплохо это продемонстрировать, чтобы я убедился, что инсульт, истерика, диссоциативная фуга и прочее тебе не грозят. Максимум — мигрень, а с этим я уже разберусь. Мой совет ты вряд ли примешь, однако я бы рекомендовал сконцентрироваться на каком-то одном предмете. Или использовать эту вашу медитацию.              Пока Спок проходит тест, сердечный ритм снижается, как и сила сокращений. Сердце перестаёт сотрясать его, словно натянутый барабан, и ощущение тяжести, давящей на плечи, тоже немного уменьшается. Лекарства работают, но затронуть они способны лишь тело.       Воспоминания последних недель дёргают его сознание в разные стороны. Надо выбрать какое-то общее ощущение, и быть им может только Джим, причём в моменты до разделения.              Иногда капитан любил заниматься в гимнастическом зале без футболки или рубашки, с голым торсом. Теперь, зная всю подноготную, Спок начинает задаваться вопросом: Кирк всегда так делал или начал лишь с его прибытия на борт коммандером? Что вообще в их взаимодействии было случайным, а что намеренным?       Им хорошо было вместе. И сейчас будет так же? Спок никак не может заставить себя хоть немного усомниться в этом. Узы нерушимы, говорит в нём что-то. Их разделит лишь смерть.       Он не хочет думать о том, что Кирк когда-нибудь умрёт. Или не когда-нибудь… Гибель всегда ходит слишком близко к космическим путешественникам.              — Уже получше, — отмечает Маккой результат сканирования, но лицо у него похоронное. — И тест реакций соответствует образцу. А раз с основным мы закончили, то я дам тебе зеркало, чтобы ты решил, что делать со своей косметикой. Зачем ты её вообще нанёс перед слиянием? Впрочем, это не моё дело, и в ваши вулканские традиции я лезть не стану.              Ах да. Спок мрачно вздыхает. Он и правда так поступил.       Он принимает маленькое зеркало и влажный тампон, и тщательно стирает краску, не особо вглядываясь в отражение. Она всё равно размазалась.       После он встаёт с кушетки, делает несколько шагов туда-обратно. Терпимо. Если от него не потребуется совершать марш-броски, штурмовать чужой разум или программировать что-то сложное…       — Можешь идти, как я погляжу? — почти не удивляется Леонард.       — Вполне функционален.       — Будем надеяться, — он выуживает другой планшет из ящика стола. — Вот твой заколдованный падд. Слышал, ты своими заклинаниями весь корабль опутал и до сих пор их не отменил.       — Полагаю, капитан располагает контрзаклинаниями, — парирует Спок, но не так холодно, как мог бы. Он понял намёк о том, что его лазейки в системах ещё пригодятся.              Практически сразу, как только Спок заполучает падд, приходит сообщение с пометкой «срочно». Вероятно, Маккою приходит нечто подобное, потому что он закатывает глаза и выдыхает стоически:       — Началось на базе утро…              ***       Спок застаёт Кирка в холле лазарета. Тот направляется на выход, не глядя под ноги, взгляд быстро прочёсывает текст на падде. Он листает хмуро, встревоженно, на ходу. Нет сомнений, что капитан тоже получил срочное уведомление.       Кирк замечает вышедшего Спока и тормозит резко, на половине шага, как будто внезапно пугается объекта впереди или не готов увидеть коммандера прямой сейчас. Испуг промелькивает, отбрасывается как несостоятельный, и вот Кирк снова улыбается одними глазами: они мягко сияют внутренней силой. Спок думает, не почудилось ли ему?       Но Кирк стоит близко, смотрит прямо ему в глаза и не отводит взгляд, точно пытаясь сказать, что всё в порядке, и испуг был связан вовсе не с ним.              Это сияние… Спок не собирается делать этого специально, но вспоминает, как в одной глупой истории кошки удивляются ухаживающим за ними людям: «Как оно может состоять из одной бесконечной доброты по отношению ко мне? Что это за невероятное существо?»       Его тогда поразила эта фраза и он запомнил её. В дикой природе, наполненной раскаленным песком, грызут зубами.       И это его мир. Был…              Кирк ощущается как в тот самый последний день перед расщеплением, в яркий зимний день высадки на новой планете, посреди сверкающих полупрозрачных скал.              Мысли бесконтрольно уплывают, куда им только хочется. Их движения больше похожи на панику при пожаре в публичном доме, чем на взвешенные расчёты поведения. Но он должен как-то отреагировать на встречу, хоть словами, хоть жестом, а не замереть перед ним, как болван.              Что он должен сказать? Какую стратегию выбрать? Было бы совсем дико вести себя так, будто они по-прежнему разделённые идиоты, которые ни за что не несут ответственности ни перед собой, ни перед окружающими. Они ведь ещё ни о чём не договаривались в… этом виде.       И чёрство будет вести себя так, будто они коммандер и капитан. Точно нет.       А насколько далеко теперь должны простираться их дружеские отношения? Глубже и ближе, чем раньше? Иначе это снова будет выглядеть как попытка отстранения. Однако если он приблизится на слишком близко расстояние — расстояние прикосновения? — может произойти нечто нехорошее. Он не сможет не отреагировать. По крайней мере, он глубоко сомневается, что ему хватит самоконтроля… Над разумом — может быть, ему хватит сил просто быть неподвижным. Но надо всеми остальными физиологическими процессами — нет.       Он понимает, что должен быть более открытым, чем раньше. Но в чём это конкретно должно выражаться?       Проблема целого в том, что практически невозможно принять решение. Правильное решение.              Джим осторожно касается его предплечья. Его пальцы сдвигают ткань на коже на считанные миллиметры, но Спока бросает в жар.       — Ты неважно выглядишь, — мягко произносит Кирк. — Никогда прежде не видел у тебя такой лихорадочный румянец.       Жар пропадает. Вместо него по коже идут мурашки от его голоса, а место прикосновения начинает едва ли не зудеть. Спок не делает попыток разорвать беспокоящий контакт и старательно делает вид, что он вовсе не беспокоящий.       — Я не до конца оправился, но в целом функционален, — отвечает вулканец. Джим дарит ему короткую улыбку и убирает пальцы.       — Ну, раз Боунс тебя отпустил… Разве что ты его запугал до смерти, и у него не было выбора.       — Мне пришло сообщение о срочной встрече с представителями командования, — Спок коротко кивает на капитанский падд, намекая на аналогичность послания. — Так что выбора не было у меня.       — Да, мне тоже пришло, — Кирк снова мрачнеет, настраиваясь на рабочий лад. — Какого хрена сейчас? Мы только пришли в сознание.       — Возможно, именно поэтому. Чтобы не дать нам времени подготовится или выяснить, что происходит.       — Потому что речь об очень нехорошем бескровном оружии? — саркастически роняет Джим, словно в глубине души ожидал всегда такой расклад.       — И обычно такое происходит, скажем так, по личному почину, — небезосновательно предполагает Спок. — Вам многие завидуют, и вы это знаете. Возможно, кто-то даже надеялся на вашу смерть в этой миссии. Мёртвый не сможет себя защитить, а живые опасны. И теперь, возможно, недоброжелателю на ходу пришлось поменять дело, отчего оно могло стать гораздо хрупче и обзавестись дырами. У него осталась лишь надежда на наше плохое самочувствие.       — Ты парочку посланий уже перехватил, да? — усмехается Кирк с хитринкой. — Или списки экипажей проинспектировал?       Спок пожимает плечами, не признаваясь и не отрицая.              За разговором они доходят до турболифта, вызывают, заходят. К их счастью, лифт приходит пустой. Они встают так, как вставали в нём всегда.              Где теперь хаос тех поездок, когда они умещались тут вчетвером и трещали без умолку, несли абсолютную, но такую интересную ерунду? Они хотели друг друга убить, распускали руки, держались за руки, и какое только чудо уберегло их от идеи заняться любовью прямо тут. Подумать только, он делал ему минет в далеко не безлюдном ангаре! Это казалось таким ужасным в моменте, это ощущалось остриём бритвы, неразрешимым безумием «здесь и сейчас».       А теперь Спок понимает, что нет ничего хуже мёртвой тишины.       Чувствует ли Кирк сейчас то же самое? Жуткую смесь из тоски и ужаса от того, что это повторится и никогда больше не повторится.              Если хочешь откровенности и нового — готовься к стыду. Жизнь без стыда — жизнь в нескончаемой лжи. Это и не жизнь вовсе.              — Как твой самоконтроль? — добродушно спрашивает Кирк, поворачивая на него голову. Добродушие — лишь обезоруживающая маска, призванная скрыть, как сильно он переживает по поводу его состояния. Будто человеческая голова сделана из дерева, а вулканская — из хрупкой глины. — Он восстановился, его теперь проще поддерживать?       Спок чуть прикрывает веки. Он не хотел слышать этот вопрос и знал, что он всё равно последует.       — С ним всё в порядке.       Он избегает использоваться обращение, так как не вполне понимает, интересуется Кирк как капитан или как друг.       Это полуправда. Да, его контроль такой же, как обычно. Изменился объём и сила того, с чем ему приходится справляться и что подавлять. И нужно быть до конца честным хотя бы с собой: копии и их похождения открыли шлюзы, которые он привык держать закрытыми и не заглядывать туда вовсе. А теперь эти эмоции, эти желания, больше похожие на тупую боль, ковыряют его тело и разум ежесекундно.       Умом он понимает, что не сможет заняться сексом полноценно в таком состоянии, однако связь и гормоны влекут его. И это скорее изматывающе, чем по-настоящему возбуждающе.              Непонятно, поверил ли Джим его ответу или прочитал в нём несказанное. Но он продолжает:       — Прежде, чем мы поговорим, на берегу я должен знать очень краткий ответ на вопрос, что случилось с вулканскими ментальными узами между нами. Они распалась или им удалось сплестись в одну, как ты говорил ранее?       — Это свежеобразованная связь между разумами. Tel-tor, — сдержанно отвечает Спок, чтобы не сболтнуть лишнего. Ему слишком много есть, что сказать, но он не может решиться. Он даже не в силах заставить себя выдавить «t’hy’la», которое было бы уместно употребить сейчас.              Ведь Джим не чувствует. Человек определённо не чувствует… У него нет рецепторов, чтобы ощутить, что такое tel-tor на самом деле. Печально и утешительно: из-за этого он не чувствует нагрузки и тянущей боли.              — Ты всё помнишь? — спрашивает Кирк. — Будто это всё было от первого лица? Или как-то иначе? Задвоилось?       — Я всё помню, — ровно отвечает Спок. Это одно из самых тяжёлых признаний в его жизни.       — Хорошо. Это та информация, которая мне была нужна.              Спок не может не отметить, что Кирк словно вслепую нашаривает опорные точки, ориентиры, очертания чужой реальности, осторожно выведывает информацию. Почему это ощущение возникло? Сейчас это ложная тревога? Нет. Спок всегда такое распознаёт. Несмотря на его состояние, он не способен ошибиться.              Наконец, Кирк поворачивается ко Споку всем телом. Твёрдо смотрит ему в глаза.       — Спок.       Открываются двери лифта. И за ними, словно по заказу, стоит толпа вулканцев в официальных одеяниях. Спок не успевает даже напрячься от острого ощущения опасности. Не скосив в сторону помехи даже взгляда, Кирк нажимает кнопку принудительного закрытия дверей. Но он ведь определённо увидел их и понял, кто они?       Подойдя на полшага ближе, но предупредительно не заходя в зону личных границ, Кирк произносит:       — Я не знаю, о чём ты думаешь, но… как же это сказать… давай… встречаться?              Что за странная формулировка?              — Мы разве не каждый день видимся? — умеренно удивляется Спок.              Дверь остановившегося турболифта требовательно открывают. Судя по звуку, по кнопке снаружи прямо-таки потарабанили с вулканской силой.       — Нам на палубу выше, — вкрадчиво произносит вулканец в длинной пурпурной мантии посла. — И вам тоже, капитан Кирк, верно?       Кирк игнорирует его с королевской, железобетонной невозмутимостью. Не смотрит на них, хотя вся делегация из шести вулканцев заходит в турболифт.              — Это не про визуальный контакт, — терпеливо, почти нежно поясняет Кирк. — Это означает регулярные ухаживания.              Он прёт, как грузовой бульдозер через груды мусора. Он игнорирует любые препятствия. Он игнорирует сраного посла, который явно приложил лапу к тому, чтобы выставить ему лично обвинения. «Пусть даже небо обрушится на землю, я не остановлюсь».              — А, я не сразу понял, — отвечает Спок. — Я сейчас не вполне в хорошем сост…       — Позвольте мне направить турболифт… — мимо Кирка протискивается один из помощников посла, чтобы дотянуться до ручки управления.              Невежливо с их стороны врываться в диалог, не терпящий отлагательств, но они никогда такого не поймут. Раньше бы Кирк отвлёкся, естественно бы отреагировал. Он капитан, а это послы.       Но на этот раз они посмели прервать кое-что поважнее капитанских обязанностей.       Кирк всем видом показывает, насколько они тут лишние и вздорные особи.              — Ну так что? Спок? — в его голосе звучит весьма уверенная надежда.       Спок коротко, уверенно кивает.              Ответная реакция Кирка ему не вполне ясна. Джим опускает взгляд и прячет улыбку, но она чувствуется как аромат лепестков, если уронить их в родниковую воду. Он, наверное, хотел широко улыбнуться, но сдержался. Он рад. Но в этой радости есть что-то ещё, чего Спок не способен распознать. Тревога? Планирование?       Никакому другому человеку не хватило бы бесстрастного кивка и сразу же отведённых взглядов.              Рядом с вулканцами Спок вынужден поднять щиты и перестать вслушиваться, так как они обязательно уловят его внимание. Он не может дотянуться через них к Кирку, он их заденет по пути.       Единственное, что обнадёживает: лекарства доктора Мбенги, наконец, подействовали в полной мере. Ментальные щиты складываются вокруг разума надёжно, будто модульные бронебойные пластины штурмовых отрядов, без единого зазора — мышь не проскочит.              Что? Неужели они наивно полагали, что, находясь среди людей, он утратил этот навык за ненадобностью? Щиты обеспечивают экранирование не только внутреннего, но и внешнего. Эмоции льются на него каждый день, как из пожарного рукава, как с водопада Виктория, как из сопла гидроабразивного резчика. Его навык отточен до блеска постоянными ковровыми бомбардировками извне.       Их же внимание похоже на слабые, немощные градинки.              Возможно, Кирк может прочитать в его глазах презрительную усмешку, обращённую к самоуверенным и слегка удивлённым собратьям.              А потом Джим переключается, натягивает на лицо стальное выражение. Он раскладывает второй карманный падд перед собой, что-то смотрит и переключает в нём, затем складывает обратно пополам, вспомогательным экраном наверх, лицом к себе. На падде установлена специальная матрица: даже под малым углом невозможно разглядеть изображение. Его видит только тот, кто держит прямо.              Что за разбирательство их ждёт? Что задумано на самом деле? Понятное дело, что претензии от Звездного флота. Но почему тут представители с Вулкана? Что им нужно? Среди них нет вызванного Маккоем лекаря.              Турболифт останавливается на нужной палубе. Все выходят. Перед дверьми большого совещательного зала дежурят чужие безопасники. А где служба безопасности Энтерпрайз? Кирк, задетый этим фактом до глубины души, стискивает челюсти. «Хозяйничают тут, как у себя дома», — явно думает он.       Судя по задержке, представители Федерации ещё не прибыли.              Троих из вулканцев Спок знает по именам и раньше сталкивался с ними. За kal-if-fee обычно наблюдает много представителей заинтересованных сторон, так как запись вести запрещено.       Старший из них, посол второго ранга в пурпурной мантии с золотистыми рукавами — Dvelan-vokaya. Справа и слева стоят его помощники, тоже одетые в мантии, но уже синих оттенков, Menal-Os и Nei veh-yon. Остальные трое одеты более удобно — они выполняют роль нечта среднего между телохранителями и носильщиками.              Dvelan-vokaya выбирает не молчать и обращается к Споку по-вулкански:       — Я слышал, вы попали в беспрецедентную ситуацию, равную которой ещё поискать. Совершенно катастрофическую ситуацию. Вы выжили, это, безусловно, хорошо… Однако можно ли будет назвать жизнью последующее существование, если репутации выжить не удалось?       — Совершённое в принудительно изменённом состоянии сознания не является виной индивида, — отчеканивает Спок так же по-вулкански. — Я полагал, это очевидно любому разумному существу.       — Даже если и так. Отставив в сторону вопрос о том, стал ли бы другой на вашем месте… совершать неподобающие поступки по отношению к команде и, конечно, капитану… Вы, вероятно, прекрасно помните, что вели себя, как безумец. И прожили каждую невыносимую секунду этого. Сейчас-то ваш разум в порядке и чувствует всю тяжесть совершённого. Однако вы стоите передо мной и вас как будто это вовсе не трогает, словно вы человек. Мне просто любопытно с научной точки зрения: как же вам удалось пережить такой масштабный позор? Какой урон это нанесло психике? Люди беспорядочны, не имеют стыда и быстро забывают поступки, для них это ничего не значит. А приличному вулканцу в подобной плачевной ситуации поможет только колинар.              Dvelan-vokaya почти улыбается, довольный своей речью и безупречными выводами.              А Спок внезапно опознаёт, что Кирк держит не просто КПК, а КПК, когда-то перепрошитый и отданный ему Ухурой. В него встроен многоцелевой синхронный переводчик, причём высококлассный, с многочисленными культурными вставками и пояснениями.       Кирк понял всё, о чём они тут беседовали. Из-за поднятых щитов вулканцы не распознают затопившую капитана ледяную злобу и жажду расправы.              — Вам — может быть, — говорит Кирк, прожигая посла взглядом. — После любого ничтожного испытания на прочность — только колинар с трепанацией. Но вы не найдёте никого насколько же жёсткого и решительного, как мой старпом. А на счёт поведения других вулканцев, которых разделило на две части… — он издевательски хмыкает, зеркаля настроение Dvelan-vokaya. — Насколько я могу судить, здесь есть обломки множества вулканских судов, чьи экипажи полностью обезумели и уничтожили самих себя. Я бы на вашем месте призадумался. Если так называемый гибкий «недостаток» обеспечивает выживаемость и трезвость рассудка, а формальное «достоинство» с треском ломается от нагрузки и приводит к краху и безумию… Что–то не так с вашей системой ценностей? Или, может, с генетикой целой расы? Ведь нужно мыслить логично и непредвзято, и основываться на экспериментальном опыте.              Кирк не знал точно, были ли тут вулканские суда. Если бы он ошибся, то сказал бы, что перепутал. Но, судя по реакции ошеломлённых отповедью вулканцев, суда были и из ловушки Дихотомии не выбрались.              Dvelan-vokaya злобно прищуривается, разворачивая жерла своих зрачков на новую жертву.       — Оставим вопрос природы, — произносит он. — Вы ведь непосредственно пострадавший от действий коммандера Спока. Даже флот Федерации не одобрит подобное поведение старпома по отношению к своему капитану.       — Мы супруги, — храбро заявляет Кирк, вынужденный чуть задрать голову на гораздо более рослого оппонента. — Я лично не вижу ничего неподобающего по отношению ко мне.       — Супруги? — приподнимает бровь помощник посла Nei veh-yon. Он даже делает вид (или на самом деле проверяет) карточку Кирка на падде. — У нас нет таких сведений. В базах Федерации тоже не значится.              Вулканцам не выиграть у капитана Кирка кон, особенно когда тот зол. Особенно, когда тот блефует. Спок всегда держит язык за зубами, когда Кирк блефует.       Вы понятия не имеете, с кем связались. А вот Спок бился с ним в трёхмерные шахматы и чёрт знает во что ещё несколько лет подряд. Джим великолепный тактик.              — Так это вулканский брак, ему не нужны человеческие документы, насколько я знаю, — легко бросает Кирк. — А дальнейшие вопросы бестактны. Хотя, судя по вашему поведению в турболифте, понятие такта для вас пустой звук.       — Увы, мне жаль это признавать, но вы нас обманываете, — разочарованно произносит Dvelan-vokaya. — Старший помощник Спок уже женат.       — Не говорите о том, о чём вы не имеете малейшего понятия, — с отвращением отчеканивает Спок. — Посол Dvelan-vokaya.       Судя по всему, посол до последнего думал, что Спок собрался обратиться к капитану. Даже Кирк определённо способен заметить проблеск изумления на невыразительном лице вулканца.       — Или это наследственное? Лезть туда, в чём вы не компетентны? — припечатывает Спок, прекрасно осознавая, что делает и насколько это запрещённый приём. Но уж если посол разрешил себе абсолютно всё, то и он не останется в долгу и будет бить по самым больным точкам.              Лицо Dvelan-vokaya становится непроницаемым, словно у статуи, источенной ветром. Взгляд перестаёт что-либо выражать. Ему пришлось полностью подавить все эмоции до единой, чтобы выдержать эту атаку.              Именно его сына Спок скормил сехлату во время kahs-wan. Именно его сын годился только на корм пустынным зверям и больше ни на что. У Dvelan-vokaya не было никаких доказательств и подозрений. До тех пор, пока кровавые победы Спока во время брачных поединков не стали систематическими. Возможно, тогда Dvelan-vokaya пришла мысль: «А что, если этот удачливый и опасный полувулканец действительно не так прост и всегда был не так прост? И его кровный враг так удобно умер в пустыне в то же самое время, когда там находился и он».              — Я пришлю вулканского лекаря, — бесцветно, но твёрдо произносит Dvelan-vokaya на стандарте, обращаясь к Споку, поняв, что маскироваться нет смысла. В нём чувствуется хорошо подавленная жажда убийства. — Я видел входящий запрос из вашего лазарета, так что я его удовлетворю прямо сейчас. Вы явно не в порядке после происшествия, мистер Спок. И в заседании участвовать не сможете.       — С удовольствием встречу вашего лекаря, — хладнокровно отвечает Спок. — Надеюсь, он компетентен в своей области и не будет считать себя специалистом в ином.              Он думает, что подложил ему гнилую свинью? Что у Спока больше ничего не осталось? Что не пустить его — хороший тактический ход? Спок мысленно усмехается. У него есть доступ ко всем микрофонами и камерам в совещательном зале. И даже если они их отключат, у него всё равно будет доступ и полная запись в качестве доказательств. В данных обстоятельствах главный инженер Скотт и никто из рядовых инженеров на корабле никогда не сдаст его вредоносный код, даже если увидят. А посторонние специалисты, вероятнее всего, так просто не распознают, что отрубили не все концы. У каждого бортового компьютера на каждом корабле Федерации своя индивидуальная структура из-за особенностей использования и предыдущего опыта. К нему нужно привыкать годами.              Разговор (или всё-таки обмен проклятиями?) окончен. Кирк отходит вместе с ним в сторону. Они не говорят, а печатают на том самом КПК с искажённой матрицей, чтобы их не подслушали и не подглядели.              «Что такого ты сказал этому чёртовому послу? — спрашивает Кирк. — Он выглядел так, будто вот-вот бросится на тебя. Я знаю такие взгляды. Жопой чую их».       «Не сомневаюсь в этом. Его сын был бы чуть старше меня, если бы пережил вулканский ритуал совершеннолетия. Но он не справился, хотя его считали восходящей звездой, а я — справился».       Кирк немного медлит перед тем, как напечатать «ясно». И тут же продолжает, признаваясь:       «Прости за это. Я чувствую себя нестабильно, мне трудно ориентироваться в происходящем. Кажется, я всё ещё неправильно оцениваю ситуации. Я посчитал, что должен вмешаться».       «Я понимаю».       «Прости, если я сделал что-то не так и перешёл черту», — он извиняется повторно.       «На войне все средства хороши. Я не чувствую себя обиженным. Всё в порядке, ты ведь сказал правду».              Спок догадывается, что ждёт их впереди. И что Джим никогда не верит его «всёвпорядкам».              «Я взломал их зашифрованные каналы, — сообщает Кирк, посерьёзнев при слове «война». — Они задним числом признали N32 доварповой цивилизацией. А значит, все наши поступки являются нарушением первой директивы. Про червяков они были тогда не в курсе, но и их запишут туда же».       Кирк отрывается от падда, встречается взглядом со Споком. С улыбкой наклоняется ближе к его уху, чтобы жарко прошептать:       — У тебя развязаны руки. Я официально передаю командование Энтерпрайз тебе.              Отстраняется. И с удовольствием наблюдает за тем, как Спок беспомощно пытается выровнять подскочивший пульс и дыхание, и за его позеленевшими кончиками ушей.              Вскоре становится понятно, почему он так сказал. Когда прибывает делегация от Федерации, незнакомые безопасники не пускают Спока в зал.       — А вам нельзя, — говорит один из них. — Точнее, не нужно. Вам вызвали вулканского лекаря, так что ваши показания не могут считаться объективными, пока не будет получено положительное заключение от врача.       Внутрь заходит даже доктор Маккой. Неловко накренившись в его сторону и прикрыв рот от камер, он буркает:       — Ну, ты сейчас свободен, делай то, что ты там задумал, зелё… — он внезапно сбивается. Выпрямляется, поправляет форму и произносит уже громче: — Зелёненький ты наш от лихорадки, поскорее поправляйся… Хотя к исполнению своих служебных обязанностей ты пригоден. Вот Павлуша работал же, бедняга, с соплями по колено. Впрочем, кхм, мне пора.              Он действительно не назвал его гоблином? Занятно.              Что же, пока Кирк воюет на одном фронте, Спок будет воевать на втором.              Он пишет зашифрованное сообщение Ухуре, чтобы она немедленно вызвала на борт Энтерпрайз Архивариусов и представителей нового правительства планеты N32. И правильно ввела их в курс совершенно возмутительного дела, раззадорив их до последней степени. А для главного инженера — чтобы он предварительно навёлся на всех вторженцев и дежурил у транспортаторов. Если запахнет жареным, пусть выкинет с корабля всех неуместных и поднимет щиты. У них мало энергии, гондолы всё ещё не запустили, но резерв энергии есть. Если кто-то возмутиться, то ответ будет наготове: по правилам не допускается присутствие посторонних на корабле при запуске ядер или при опасных работах на ядерном реакторе.       Не нужно бросать вызов капитану Кирку и команде на его же территории. И не стоит недооценивать раненого вулканца, когда на его пару напали.              ***       Вулканский лекарь имеет длинные волосы и высокую причёску — признак исключительной и особенной профессии. Его зовут Tel-hasu и он старше Спока. Его мантия — оранжевая с фиолетовыми вставками.              Спок ловит себя на том, что машинально касается своего коротко стриженого затылка со злостью и сожалением. Тут же отдёргивает пальцы. Подавляет клубок поднявшихся неприятных эмоций.       Если бы у него были такие, то Кирк мог бы схватиться за них и потянуть на себя, заставив его прогнуться в спине. Это была бы приятная боль, от которой нет никаких травм, это было бы возбуждающе, запретно и остро. Ему бы понравилось… и Кирку тоже. Ему ведь нравится такое?       За короткие совсем не схватишься, но Спок не имеет права и возможности их отрастить. Да ему бы и не пошло. Причёски выбраны не просто так.       А что, если…? Нет, никаких если.       Спок прикусывает нижнюю губу, и припоминает вкус той зелёной помады и как на зубах периодически скрипел её жуткий шиммер. Тогда у него не нашлось ничего получше. Он вряд ли поступит так снова, так ведь? У свободы всегда странный вкус.              — Подтверждаю, это не начало цикла, — прерывает его странные размышления Tel-hasu, изучив физикохимические показатели. — Если бы это было оно, вам было бы куда проще. Опишите, что вы испытываете, я пока не хочу прибегать к мелдингу, это всегда самый крайний случай.       Tel-hasu не ощущается враждебно настроенным или надменным. Да и в любом случае не то чтобы у Спока есть выбор. Ему нужна помощь. И он говорит всё, что знает — холодно и последовательно, как если бы описывал работу двухтактового энергетического ядра. Лекарь ожидал от него примерно такого тона, но не содержания. Спок, старающийся моргать пореже, успевает отметить, как конвульсивно и почти неестественно дёргаются зрачки Tel-hasu, внешне неподвижного и спокойного, словно тот неосознанно хочет сбежать отсюда и от его слов.              Выслушав, Tel-hasu нейтрально произносит:       — Вы утверждаете, что первичная связь отмерла и не чувствуется, потому что была смещена более сильной, естественным путём образованной tel-tor. Я смогу подтвердить это лишь после операции слияния разумов.       — Такая замена уз действительно возможна?       — Верно. Это случается, но я наблюдал такое только между двумя взрослыми вулканцами. Я допускаю, что ваши симптомы могли возникнуть по причине того, что ваш партнёр пси-нулевой.       — Tel-tor была стабильной и существовала задолго до нашего объединения, и никаких проблем не было. Я упомянул об этом. Может быть, она повредилась после перехода через гасящую Дихотомию?       — Вероятность есть, но я должен осмотреть вас. Вы даёте согласие на медицинское слияние разумов? При этом осматривается только техническая сторона размещения брачных уз. Воспоминаний или иных атрибутов лекарь не касается, вы вольны выставить соответствующие ментальные щиты.       — Конечно, «доктор просто посмотрит», — саркастически цитирует Спок, но Tel-hasu не понимает. — Я согласен.              Спок ложится на кушетку, Tel-hasu нависает сверху, заготовив руку для контакта. Хорошо, что сейчас в лазарете никого больше нет. Спок наскоро приводит в разуме в порядок всё, до чего может дотянуться, возводит нужные границы и закрывает глаза. Tel-hasu кладёт пальцы на контактные точки на его лице, и оба вулканца проваливаются в мелдинг.       Долгое, несоразмерно вытянутое в плоскости время Спок наблюдает за тем, как чужой разум бродит (или, вернее, шастает) по техническим этажам его систем и разглядывает, как они устроены, периодически касаясь некоторых из узлов. Иногда лекарь оглядывается на самого Спока (С какими намерениями? Вопросительно? Трудно определить), но Спок угрюмо демонстрирует, что видит его и к границе подойти не позволит.              Лекарь аккуратно, практически безболезненно заканчивает мелдинг. Спок не удивляется, что весь процесс занял около десяти минут. Это стандартное искажение восприятия.              Tel-hasu вытирает со лба мелкие бисеринки пота, поправляет выбившуюся прядь.       — Мне доводилось видеть похожие состояния tel-tor во время клинической практики. Перегруз одной из сторон уз случается, когда с мозгом второй стороны происходит какое-либо критическое системное изменение. Например, сумасшествие. Связь частично теряет опорные корни, которыми привязана к личности из-за утраты ключевых компонентов этой личности. Поэтому, чтобы избежать обрыва, второй партнёр удерживает её в напряженном состоянии, пока она не привяжется заново, выбрав новые опорные точки. Я слышал об обрывах брачных связей, когда один из партнёров получал настолько сильные травмы головы, что его личность менялась до неузнаваемости. Связь работает через распознавание. Но, насколько мне известно, капитан Кирк признан дееспособным и соответствующим самому себе.       — Вот оно как… — роняет Спок.              В критической ситуации Маккой легко мог не занести в карточку то, что может помешать им выбраться из передряги. Как он поступил и со Споком, оценив его состояние лишь как лёгкое недомогание не сложнее насморка.       Когда Спок пришёл в себя после объединения, первым делом Маккой сообщил информацию о произошедшем. То, что посчитал самым главным, конечно же. Не о Дихотомии, не о втором разумном виде, а о том, что завязалось между Споком и Кирком. Маккой решил, что иное поведение будет расценено как укрывательство. Об оставленных записках доктор не знает.       То есть первейшим предположением по умолчанию было, что Спок ничего не помнит. Раньше него в себя пришло всего двое — лейтенант Чичко и Кирк. Выборка, конечно, малая, но бессознательный вывод доктор сделал. Если Чичко не помнит, а Кирк помнит, то результат был бы пятьдесят на пятьдесят, и Маккой бы спросил, помнит ли Спок. А вот если память утратили оба, то логично предположить, что Спок пострадал точно так же, пока не доказано обратное.              — Связь была сформирована и подведена ко временно разделённым полуличностям, — произносит Спок. — Предположим, человек соединился в одно, но начисто потерял помять о своих двух состояниях. Таким образом, составляющие его личности вроде как есть в комплексном интеграционном виде, но из-за утраты маркеров памяти связь не способна в точности отыскать изначальные точки соприкосновения, к которым прирастала. Не будет преувеличением сказать, что это намного больше, чем потеря памяти.              Судя по всему, Tel-hasu не вполне понимает, что имеет в виду Спок. Точно в панике взгляд мечется сперва в сторону, затем опять на него.       — Да, это опаснее, но если вы правы, то ситуация поправима, — отвечает Tel-hasu. — Перегруз ментальных контуров вызывает даже мгновенная частичная потеря памяти. Что уж говорить о структурной личностной амнезии, особенно если связь столь массивная и энергозатратная, как у вас, а не договорная с более полной изоляцией сторон. Медленные изменения связь компенсирует автоматически, перестраивая синаптические пути. Она адаптируется, даже если воспоминания уходят навсегда, как при деменции в старости. Но с быстрыми скачками она не справляется.       — Она оборвётся? — сухо спрашивает Спок.       — Это зависит от вашей выносливости и реакции второй стороны. В оптимальном случае вам придётся потерпеть длительное недомогание, пока она будет заживать. Пока что вы держитесь хорошо.       — Недостаточно хорошо, — с нажимом произносит Спок. — Есть ли методы и препараты, которые помогут мне чувствовать себя лучше прямо сейчас? Кроме тех, что уже предложил доктор Мбенга.       — Есть методы поддержки при образовании сложных связей между разумами, — припоминает лекарь. — Необходимо слетать на Вулкан и попросить помощи старейшин. Как вы знаете, они умеют структурировать узы без вреда для реципиента.       — Я не доверяю им, — качает головой Спок. — Это не связь между двумя вулканцами.       — Они не откажутся. Это было бы контрпродуктивно.       — Не все придерживаются таких широких взглядов, как вы. Что я буду делать, если они предпочтут заблокировать или уничтожить её?       — Такой связи прежде не возникало, — он немного удивлён его реакцией. — Это необходимо изучить, а не отворачиваться. Логично избрать путь познания, а не отрицания.       — О, поверьте, многие вулканцы в отношении меня никогда не выбирают путь познания, — мрачно просвещает его Спок. — Их холодная логика всегда направлена против моей личности, поэтому я в человеческом Звёздном флоте. И лекарь для вулканцев тут — человек. И не существует профильного вулканца, который лечит людей.       — Мы действительно принципиально разные виды. Нам сложно уживаться.       На это Споку нечего возразить.       Необходимо отставить препирательства и нереалистичные сценарии и думать о насущном.              — Состояние связи делает меня недееспособным? — осведомляется он.       — Нет.       — Тогда отправьте отчёт главе делегации Dvelan-vokaya на личный падд. Прямо сейчас.       — Но у них сейчас разбирательство, — в позе лекаря чувствуется неуверенность и напряжение одновременно. Возможно, что он даже догадывается, что в текущем обострённом состоянии Спок способен подметить это.       — Именно поэтому. Это вещественное доказательство. И дело не терпит отлагательств.       — Вы точно хотите разглашать подобную информацию?       — Её уже разгласили, но Dvelan-vokaya со всей бестактностью подверг её сомнению.              Вряд ли у Tel-hasu есть выбор не подчиниться просьбе. Он быстро отстукивает краткий медицинский отчёт, а после попытки отослать отмечает:       — Кажется, у членов делегации закрыты каналы отправки.       — Кто бы сомневался. Отправьте мне, я всё сделаю сам.       Спок протягивает свой падд к падду Tel-hasu, и копия отчёта соскальзывает на его экран.       — Адрес… — напоминает лекарь.       — Не нужно. Я его знаю.              «Отправлено». «Доставлено». «Получено». «Прочитано».              — Передайте господу, что я самый сильный его воин, — Спок переводит дух с определённой толикой удовлетворения. Замечает странный взгляд лекаря. — Что? Это всего лишь старая цитата.       Tel-hasu смотрит на него почти со страхом, будто увидел монстра. Почему?              ***       Кирк знает часть представителей Федерации, что собираются в зале. Сталкивался с ними раньше. Особо злоебивых даже помнит по должностям. Определить, кто весьма рад собраться здесь на слушание, весьма просто. Они могут быть зачинщиками, а могут оказаться лишь прихлебателями настоящего заговорщика. Джим не знает, кто протолкнул принятие решения в отношении N32 и тут же протащил обвинения… Ладно, если не обвинения, то хотя бы предварительные разбирательства, которые могут привести к настоящим обвинениям и суду.              Чарльз Фернандес, вёрткий малый из администрации флота. Точную должность Кирк не помнит, потому что звучит она как белиберда и к корабельным делам мало отношения имеет. Возможно она даже по сути гражданская. Затем — капитан Бисвас с огромными чёрными усами, прилетевший сюда на «Намибии», никогда к Кирку особого расположения не испытывавший и считающий его выскочкой. И, в довершении всего, порядком безыдейный командор Нянгеса, с которым когда-то Кирк учился на одном курсе. С ними вместе заходят адъютанты.              Джим читает имя посла. Dvelan-vokaya. На стандарте оно обозначено как «Девлок». Он припоминает что-то знакомое в этом, но крайне смутно. А уж имена мелких подпосольников, которые следуют за начальством и занимают свои места за длинным столом в виде подковы, он и подавно не знает.              Джим внешне не выказывает ни тревоги, ни напряжения. Он даёт им право сделать первый ход, раскрыть карты. Он внимательно следит за их поведением и переговорами, и не верит, что верховное командование вообще в курсе того, что тут происходит, или по меньшей мере не представляет последствий ошибочно принятой резолюции. Не они же её принимают, а специальные комиссии.              Как хорошо, что Джим никогда не был особо осторожным и никогда не избегал неприятностей. Он всю жизнь влипал в истории, нарушал правила, слушал в равной мере осуждение и похвалу. Он не остался навсегда, как некоторые, сопливым мальчишкой до самой пенсии. Он готов, и его не пронять ни неожиданностями, ни злыми упрёками.              Разве не лучших своих воинов выставляет Земля бороться с неведомым?              Это будет не сложнее Дихотомии. Кирку хочется смеяться. Всё сейчас настолько плохо, но они его не поймали! Их ставка была верна, ведь он едва успел прочитать собственные записи. И ему тогдашнему хватило ума составить не только обширные пояснения, но и краткие, словно бьющие по темечку тезисы.              Фернандес начинает заседание, одарив Кирка сложносочинённым взглядом: ненависть, торжество, опасение. Может, Кирк и ошибается, и на самом деле тот вовсе не испытывает этого, но… Чёрта с два! Нет, он не ошибается!              Фернандес вещает о том, что N32 признаны не варповой цивилизацией, а значит, вмешательство команды Энтерпрайз под командованием капитана Кирка признано нарушением первой директивы. Будет проведено расследование и проведены соответствующие взыскания. Говоря, он исподволь поглядывает на реакцию Кирка в надежде увидеть шок, испуг, растерянность. Ничего подобного, конечно же, не обнаруживает. Подперев пальцами висок, Джим наблюдает за цирком.       «Если всё сведётся к дрочилову дат выпуска документов, то я не знаю, что с ними сделаю, укокошу, наверное. Устроившего геноцид, мы, значит, поймать не можем, а устраивать подтасовки документов, чтобы посадить невинных — с радостью».              — Это предварительное совещание, — участливо, словно находится на его стороне, молвит командор Нянгеса. — Вы можете сказать что-то в своё оправдание.       — Я не выскажу «что-то в своё оправдание», а выскажу своё мнение, — произносит Кирк, намекнув, что попытка втереться в доверие и поймать его на слове не удастся. — Дело сводится к сравнению дат выпусков документов, и больше ни к чему, если вы используете аксиому «незнание не освобождает от ответственности». У Энтерпрайз не было никакой возможности узнать о странном решении комиссии, а неделей ранее была согласована высадка и контакт безо всяких проблем.              В игру решает вступить посол Девлок и роняет фирменным деревянным голосом:       — Область рекомендуется закрыть. Объявить заповедной, все контакты — прекратить. Так как они не способны справиться с оружием массового поражения в силу нехватки навыков, то его нужно изъять.              Значит, на Дихотомию мгновенно положили глаз вулканские учёные. Конечно, отвратительное и несправедливое решение, но они, по крайней мере, действительно не станут использовать установку во вред. И не дадут планете развиваться… никогда. Как же тогда народы соединятся обратно, в свою исходной природную форму, без транспортатора и Дихотомии?              — На каком основании они признаны доварповыми? — не удерживается Кирк. — Вы даже не в курсе, что там фактически несколько цивилизаций.       — Как раз в курсе, — холодно и как-то гаденько усмехается Фернандес. — В отчёте вашей же команды сказано, что они в итоге оказались единой цивилизацией. Так что сути это нисколько не меняет. Они очевидно не владеют варпом уже много тысячелетий. Подобная деградация означает, что цивилизацию снова признают доварповой.       — Ага, но только в том случае, если цивилизация теряет знания и воспоминание о варпе, — возражает Кирк. — А они всё помнили и просто не пользовались этим из-за дыры в другую вселенную прямо у них над головами. Они не имели никакой возможности использовать эту технологию. Они были заперты! Это что же, любую цивилизацию можно искусственно сделать доварповой, если запретить ей космические полёты? Это абсурд.       — На основании фактов было принято именно такое решение, — урезонивает его усатый Бисвас с таким выражением, будто обращается к буйному и глупому ребёнку. — Классификация цивилизаций — дело тонкое.       — Но контакт уже был, — возражает Кирк. — Вы не можете закрыть на это глаза и сказать, что ничего не было, и просто удрать, свернув весь контингент и отобрав у них права на собственное изобретение. Федерация не может поступить так. Мы не грабители, — он переводит взгляд на вулканцев. — Или грабители?              Девлок смеряет его неколебимым и твёрдым взглядом. Неуловимо мерзким.       — Отобрать у обезьяны гранату — это спасти жизнь обезьяне, а не осуществить акт грабежа, — поясняет посол свысока, словно и сейчас вынужден общаться с названным животным. — Не стоит использовать эмоции там, где нужно применить логику и здравый смысл.       — Это называется «кража интеллектуальной собственности», — вздыхает Джим, отставив тщетные усилия в сторону. — Хотел бы я посмотреть на подписи на этом документе. Половины делегатов, поди, не было на месте, а вторую половину ввели в заблуждение…       — Это вас уже никак не касается, — деловито отрезает Фернандес, поджав губы.              Наверное, им весело наблюдать за его метаниями. Они наверняка наперёд знают всё, что он скажет. А раз так…              — Тогда для чего вы меня позвали сюда? — вопрошает Кирк, внутренне почти успокоившись, как всегда, когда враг ясен и определён. — Озвучить выдвигаемые обвинения? Зачем это делать лично? Это не суд, не допрос, не предварительные слушания. Разве только чтобы оценить последствия подковёрно принятого решения и силу отпора, который вам дам я и те, кто придерживаются моих взглядов. Насколько суров и прочен фундамент, да? В своём ли я уме, смогу ли дать внятные показания? Только очнулся в лазарете, как оказался здесь с вами. Но, знаете, у этой цивилизации так долго не было того, кто постоит за неё, что с моей стороны было бы кощунством не стать для них щитом.       — Вам бы себя самого защитить, — не удерживается от снисходительной усмешки Фернандес. — Как я уже сказал, это и правда всего лишь уведомление. В том числе для вулканской стороны, чтобы они имели представление о произошедшем. Они тоже имеют права высказать своё мнение по данному вопросу, так как это касается их интересов.              На экране падда мелькает строчка, Кирк едва успевает заметить её. Конечно, он знает, что зал для совещаний сейчас программно изолирован, но кто-то прямо сейчас пробился внутрь сообщением, словно гибкой и острой стрелой между стыков пластин доспеха. Кирк не сомневается в личности отправителя. В записях было сказано, что на это способен Злой Спок.       Письмо попадает прямиком на падд посла Девлона, Джим тут же получает себе копию послания. Крючки, оставленные его злой половиной, работают исправно. Он пока не читает содержимое, с интересом наблюдая за тем, что станет делать надменный вулканец.              Девлон, несколько озадаченный наличием сообщения, определяет его как крайне срочное и читает тут же. Почти мгновенно бледнеет, челюсти стискиваются, как капкан. Кирк распознаёт эту попытку удержать себя в руках. Падд вулканского изготовления, и корпус не трещит, когда его изо всех сил сжимают сильные пальцы.              Что там? Шантаж? Угрозы?              Кирк тоже пробегается по строчкам и не понимает, что так поразило вулканского лидера. Медицинский отчёт, подтверждающий наличие ментальной связи между ним и Споком. Посол это уже слышал.       Тогда он вчитывается внимательнее и за витиеватостью вулканских фраз, наконец, улавливает. И тоже каменеет. Это не просто отчёт с констатацией наличия, это отчёт о патологиях связи.       И патология — с его стороны, и причину ушлый лекарь-таки установил. Потеря ключевых участков памяти, личностных участков, к которым изначально ненамеренно, но неостановимо протянулись узы.       А потом — перечень симптомов и состояний, которые прямо сейчас испытывает Спок из-за него…       Кирка прошибает холодный пот. Он и не думал, что всё может быть настолько плохо. Что будут настолько тяжкие последствия. Как вообще на ногах-то стоял, как говорил с ним?              Но что он может сделать? Он не помнит. Привык доверять самому себе и верит записям, которые оставил. Ему казалось, он не подал виду. Как Спок смог догадаться?       Чёрт, сейчас не важно. Как исправить? Как помочь Споку? Память же не восстановишь по щелчку пальцев, это может быть не амнезия с блокировкой путей, а полная синаптическая утрата при слиянии копий.              Пресловутая связь… Не оказалась бы цена слишком высока для одного из них. Не та проблема, которую он решит хитростью, тактикой или усилием воли. Это вулканское вуду, о котором так часто упоминал Боунс. А люди колдовать не умеют.              Ко всему прочему и чувству вины Кирк совершенно не понимает, зачем эту опасную информацию отправили послу. Он же уцепится за то, что капитан ничерта не помнит с высадки, а пальцы тут гнёт.       Он задерживает дыхание, готовясь к боли, готовясь к удару, который придётся как-то держать.              Девлон с трудом возвращает своё обычное выражение лица на положенное место, откладывает падд с погнутостями на боку, и неожиданно произносит без единой эмоции в механическом голосе:       — Капитан Кирк прав. Вулкан не принимает таких условий. Нелогично признавать развитую цивилизацию, утратившую лишь возможность варпа, доварповой. Командой Энтерпрайз проведена операция по разминированию области космоса для спасения жизни и планеты — за это нельзя судить.              Кирк открывает рот от изумления. Опешивший Фернандес тоже начисто теряет дар речи, остальные из земной делегации выратащиваются на посла. Что уж говорить, на него вытаращиваются даже остальные вулканцы.       И они, и сам Кирк никогда прежде не видели такой скоростной переобувки в воздухе, с умопомрачительными кульбитами и сальто. Что же он там такого вычитал, что развернул точку зрения на 180 градусов?       Если причина в травме ментальной связи, ибо её наличие Делвона уже не удивило бы, то с какой стати послу переживать о том, кого он явно презирает? Что за тайные вулканские интриги между ними происходят? Впрочем, у Спока так всегда.              Быстрее всех в себя приходит командор Бисвас и крайне недовольно заявляет:       — Коммандера Спока — может быть и нельзя судить. Предположим, он всего лишь выполнял приказ. В таком состоянии он явно не мог отказаться. Ответственность всегда несёт капитан. И опираться нужно на текущий закон и принятые документы, а не на «мы не хотим» и «это нелогично».        — Что же, давайте по-вашему, — тон Делвона будто не меняется, но по коже Кирка проходит холодок, будто под ухом прорычал хищник. Посол указывает узловатым пальцем на свой падд. — По нашим законам капитан Джеймс Тиберий Кирк автоматически получает гражданство Вулкана в определённый момент, который вполне можно отследить, — он бросает мимолётный взгляд на документ, как будто от шока действительно не успел запомнить некоторые детали. — По заключению лекаря Tel-hasu, это наступило в первый же день высадки. За вынужденные действия Вулкан не судит, ибо противоположный вариант — смиренно принять смерть — считается абсурдным.       — Вы не можете просто так выдать ему гражданство! — возмущается командор Нянгеса, кажется, задетый за живое. Вот о каких завистниках говорит Спок? Не стоило сомневаться. — Да ещё заранее? На каком основании это произошло? Вы знали о том, что тут произойдёт?       — Я всё сказал, — сумрачно отрезает Делвон. — Обстоятельства не должны вас волновать, это внутренние дела Вулкана.       — Вы же его недолюбливаете, разве нет? — не унимается Нянгеса. — Так почему защищаете? Минуту назад вы говорили иное.       — Даже без гражданства дело для нас остаётся прежним. Считайте это подстраховкой… Мы состоим в Совете Федерации, и мы не считаем, что цивилизацию N32 можно отнести к доварповой. Это положение придётся пересмотреть. Заседающим вулканцам не были предоставлены все факты их жизни. Тем более, то, что рас было не одна, а две. Точнее, даже три… ваш документ считается устаревшим. На его основании нельзя выдвигать обвинений и отстранять кого-либо от управления.       — Тогда права на это оружие останутся у этой слабой цивилизации, — напоминает Нянгеса. — Неизвестно, с кем она заключит контракт впоследствии.       Но даже на это у посла находится ответ с уступками:       — Мы вполне можем изучать Дихотомию совместно с ними. Перевозить устройство небезопасно. А если прорыв произойдёт где-то ещё по пути? Нельзя консервировать новую отрасль науки. Это буквально щуп, инструмент для изучения параллельной вселенной.              Фернандес, багровый и мрачный от гнева, встаёт и высказывается резко:       — Вы сами изначально согласились и даже интересно выразились, что проще отобрать «гранату у обезьяны, чем с этой обезьяной договориться и терпеть недоумков рядом, в любой момент могущих закрыть всякий доступ». Но если вы так легко отвергаете собственные договорённости, то дискуссию нужно проводить явно не на уровне корабельного заседания.              И именно этот момент выбирает Маккой, чтобы ещё больше спутать всем карты. У него никто ничего не спрашивал и, похоже, не собирался, так что он сам дал себе слово. Он встаёт и декламирует:       — Медицинское заключение. Коммандер Спок и капитан Кирк были не в себе, следовательно не несут последствий за свои поступки.       — Тогда вы должны были их отстранить! — не выдерживает Фернандес, повышая голос.       — Чего я не сделал, — с совершенным спокойствием и достоинством признаётся Боунс. — Оттого судить нужно лишь меня.              Воцаряется краткое молчание. Фернандес садится и устало роняет лицо в ладони. Делвон невидяще смотрит в точку где-то перед собой, будто отключившийся робот.       И на фоне этой внезапной тишины как нельзя громко и отчётливо звучит топот за дверьми, звуки борьбы, звонких ударов и шлепков, пронзительные скрипы. Створки заблокированной двери поддевают с той стороны и насильно растаскивают в стороны полупрозрачные панцирные поды. Гидравлика сдаётся под напором разгневанных и настойчивых инопланетян.              В зал врываются Архивариусы.       Их с десяток. Мелькают длинные острые поды, цветные накидки, ленты и языки немертин. Все их покровы ужасно (и намеренно) скрипят.              — Спасибо за то, что не пригласили главную сторону вопроса! Так дела решает Федерация? — вопит у них в руках переводчик, настроенный Ухурой ещё лучше, чем прежде.       Представители земной делегации вскакивают с мест, полагая, что стол послужит какой-никакой защитой от атаки.       — Как они сюда проникли?! — растерянно и порядком испуганно вскрикивает Фернандес. Архивариусы с непривычки весьма пугающие. Судя по физиономии Нянгесы, тот уже попрощался с жизнью. Даже вулканцы занимают оборонительную позицию вокруг своего посла.              — Как вы смеете принижать нас до уровня животных? — льётся из переводчика, а цветные полосатые корни трепещу в истерике, будто на ветру. — Что такое «обезьяна»? Вот капитан Кирк так никогда бы не поступил!              Видно, что за дверьми дежурят дюжие братья Цванги с весьма озлобленными лицами, вооружённые до зубов. Чужих безопасников не наблюдается. Закономерно, что щиты Энтерпрайз подняты, а внешняя связь заблокирована.              Кирк довольно улыбается. Его команда сработала, как надо.       Архивариусы трещат пластинами так, что болят барабанные перепонки, а из их речевых корней, выпрастываемых с неистовой скоростью, брызжет нечто, что стоит назвать слюной. Басом требует чего-то командор Бисвас, снова принимается переобуваться в воздухе вулканский посол…       В зале начинается сущий кошмар.              ***       Спок получает изображения с внутренних камер наблюдения и отчёты транспортатора от главного инженера. По коридорам галопом, высоко подбрасывая ноги и отталкиваясь от стен на поворотах, будто на гоночной трассе, бегут представители расы Целых. Врываются в зал переговоров. Он даже замечает короткую торжествующую улыбку Кирка, наслаждающегося справедливым хаосом.       Всё сработано идеально. Джим в безопасности. С ним Длинный Кот и Большой Змей. Если нужно, архивариусы до потери пульса будут доказывать, что ракетный удар по планете и последующие городские разрушения пошли только на пользу и были неизбежны. И вообще, входили в план благоустройства территории и расчистки завалов.              «Как жалко, что ты не помнишь ничего, что нас связывает. Но я не могу отпустить тебя. Никак не могу».       Поняв причину своего состояния, хоты бы морально Спок чувствует себя лучше. Со временем он сможет перестроить связь, зная, где она поломалась. Не помня ничего, Кирк сделал шаг вперёд совсем недавно, в турболифте. Стоило ему только получить от него нужные данные, он тут же предложил… предложил встречаться.              «И тебе этого хватит? Будь жадным, Спок».              Спок не знает, был ли бы он так же решителен и смел, пробудившись в лазарете абсолютно разбитым и изучив собственные сбивчивые, шокирующие записи. Возможно, Кирк оставил для себя буквально руководство на случай, если утратит приобретённые тяжким трудом знания.              Щиты Энтерпрайз подняты, начинаются запуски ядер гондол на новых пластинах, и вернуться на свой корабль лекарь сейчас не сможет. Он понимает, что ситуация накаляется и всё приведёт, предположительно, к международному скандалу. Увы, он в этом уже по уши, спасаться поздно. Однако Tel-hasu не спешит покидать лазарета. Он терпеливо дожидается, пока Спок удостоверится в исполнении своего плана, и только тогда говорит:       — Вы спрашивали, как улучшить ваше состояние. Я не старейшина, но могу помочь реструктуризировать и стабилизировать связь. Я готов пойти на риск. Мы восстановим повреждённые участки и переподсоединим их совместными усилиями. Это будет лучше, чем бездействовать и ждать, пока tel-tor восстановится сама. При естественном течении болезни, вероятно, возникнут швы или рубцы.        — Вы уверены? — Спок поднимает на него недоверчивый взгляд. — Почему вы хотите это сделать?       Тот медлит, отыскивая ложную приличную причину.       — Из-за амбиций. Так я получу уникальный опыт, для лекаря это очень важно. Второй раз мне такой возможности не представиться.       Спок смотрит на него почти с сочувствием.       — Сурак хотел вовсе не этого… От всех нас. Проявлять сострадание и доброту — это логичное поведение для всех социальных видов. А также разумно проявлять смелость, когда этого требуют обстоятельства.       — Не все вулканцы такие, как вы, S'chn T'gai Spock.              Он не ожидал когда-либо услышать подобное из уст соотечественника. Это ведь был комплимент.              — Много ли это времени займёт? — возвращается к насущному Спок.       — Вне зависимости от степени прогресса один сеанс не длится больше получаса. Это мой предел. Однако ваш разум и мотивация очень сильны, так что, возможно, второго сеанса не потребуется.       — Чем это грозит вам?       В глазах Tel-hasu мелькает неопознанная, почти философская усмешка.       — Я переживу.