Катарсис - сборник рассказов

      Мы сидели с Иннокентием на подоконнике и рассуждали, как это говорится, о жизни, то есть обо всём подряд и ни о чём в сущности. В таких разговорах рождаются умные мысли, но сами по себе мысли ничего не стоят — нужно воплощение. А воплощения нет. То есть, бессмысленные были разговоры.       Вернее разговаривал я — он молчал. Он же скелет. У него ни голосовых связок, ни гортани вообще, ни даже лёгких, куда там до разговоров. Зато он умел слушать. А я вот не умел. И говорить не умел, но всё равно это делал, потому что мог:       — Представь ситуацию. Есть чиновник. И как-то раз он выписал самому себе премию в десять. Нет, не в десять вечера или утра. Десять — это размер премии. Ну так вот, это хорошо или плохо?       Иннокентий повернул голову и многозначительно посмотрел на меня своими пустыми глазницами. Я понял, что неправильно задал вопрос, и перефразировал:       — Плохо ли то, что чиновник выписал себе премию размером в десять?       Иннокентий кивнул. Я продолжил:       — Ну, так вот, ты считаешь, что это плохо, может потому, что сам факт присвоения себе благ это плохо. Не важно, десять рублей или десять миллионов рублей он себе выписал, или десять гранённых стаканов — это всё равно плохо, так?       Иннокентий снова кивнул.       — Даже если остальные чиновники выписывают себе премии и побольше?       Ответ опять был положительный.       — Но с чего ты взял, что он выписал себе десять благ? Может, он выписал себе десять пуль в висок, десять переломов рёбер или десять лет в аду? Разве это плохо — выписать себе наказание?       Иннокентий развёл руками. Я его понял.       — Ты считаешь, что люди не способны себя наказывать, и по этому такая ситуация даже гипотетически невозможна? Да, ты считаешь. И это неверно. Я живое тому подтверждение. Я уже выписал себе в аду — не десять лет, а целую вечность. Хотя вечность от слова век, а век это тоже срок, и он когда-нибудь кончится… С моей смертью. А до тех пор я вынужден существовать в системе, притворяться «человеком», будучи на самом деле Человеком, томиться рутиной, оставаться непонятным, одиноким среди «людей». Разве это не ад, похуже всякого там огня, гончих, цепей, вечных льдов? Я родился и выписал себе десять. Я выписал себе наказание. И ты хочешь сказать, что это плохо?       Иннокентий кивнул.       — Да что такое! Блага это плохо, и наказания это плохо. Что же тогда хорошо? Ты надо мной издеваешься! Или тебе просто не нравится число десять?       Он покачал головой отрицательно.       — Тогда в чём дело? Неужели в слове «премия»?       Иннокентий кивнул и, хрустнув костями, пододвинулся ко мне. Я покорно обмяк в его руках, как пластилин. Он порвал моё тело и натянул кожу, как малую одежду, с забавным звуком хлюпающих кишок, сжал зубами мой язык и запечатал мой мозг в своей черепной коробке. Он ответил мне моим голосом на мой вопрос, ответил, вероятно, мои собственные мысли:       — Да, дело в слове. Премия — одна из форм поощрения за выдающиеся результаты, достигнутые в какой-либо области деятельности. Каких таких результатов ты достиг, чтобы заслужить премию?       Я только молчал в ответ. Он продолжал:       — Прекрати тешить своё эго. Десять гранённых стаканов и десять лет ада — это не премия, это дар. Скажи спасибо.       Я, булькая кровью и превознемогая боль, прошептал:       — Спасибо.       — Спасибо за что?       — Спасибо за рутину, за одиночество, за вечный ад.       — Скажи честно.       — Спасибо, что я Человек, а не «человек». Спасибо, что я осознаю и чувствую. Спасибо, спасибо! Это так хорошо!       — Всегда пожалуйста. Только это не хорошо. И не плохо тоже. Это просто десять.       — Спасибо за десять!