Живое

У Тодороки в голове шумит. Он просыпается ночами от кошмаров, и все вокруг него еще минуту оглушительно трещит, хрустит и крошится, с грохотом осыпаясь вместо пары щепок целым лестничным пролетом. Он слышит голос матери, повторяющей: «Ты похож на своего отца». Слышит голос отца, говорящего в приказном тоне. Слышит шепот Фуюми и Нацуо — неразборчивый и оттого еще более пугающий. Шото после таких снов мнительный, слишком хорошо слышит и сильно мерзнет. В такие моменты Кода — островок безграничного спокойствия, тихий ровно в той степени, чтобы его не тревожить. Кода мало говорит: стесняется высокого голоса. Тодороки его не заставляет — учит язык жестов, запоминает, что значат те или иные привычки, наблюдает за мельтешащим Коджи, чтобы, как только он повернется, протянуть ручку, которую он забыл. Тодороки тоже не болтливый, и это, кажется ему, чувства Коды сглаживает. Тодороки наблюдает за ним уже год, и он уверен: в начале парень определенно винил себя за молчаливость. Пытался перебороть — говорить, просить, предлагать. Тодороки вспоминает это с трудом: получалось у Коды постольку-поскольку. Но Тодороки тоже молчал и взамен слов понимал его, основываясь на движениях. Изучал привычки. Тодороки думает: Коду отпустило, когда Шото впервые протянул ему ручку. Когда тепло улыбнулся без малейшей толики снисходительности и жалости и поцеловал в уголок губ. У Коды губы шершавые, особенно в уголках — на наждак не похожи только потому, что больше все же на камень. Живой, теплый, но твердый, как будто скала. Кода смущается каждый раз, когда Шото его целует, — и Шото бы тоже впору смущаться, но он не может: так мило выглядит Кода и так ему, очевидно, доверяется. И пусть Шото имеет столько же опыта, его кожа не розовеет. А Кода смотрит неловко, почти не поднимая глаз. Это ночью Тодороки слабый. Ночью он является тем, кто доверяет. Кода прижимает его к себе, согревает руками — Кода раза в два больше, чем Тодороки, и в этот момент Шото благодарен за это Вселенной, закрывая глаза. Позволяя себе забыться. Позволяя ушам оглохнуть, чтобы больше не слышать. После снов Тодороки особенно уязвим: он теряется, смешивается и цепенеет, и в этот момент Кода знает, что делать. Кода видел, участвовал в этих периодах много раз. Кода наблюдал, как наблюдал за ним Шото, чтобы читать по движениям не произнесенные им слова. Кода обнимает, создавая вокруг Шото защиту. Тишину. Даря тепло и ненавязчивое молчание — уже привычное, не заставляющее думать о чужих мыслях. Какой-нибудь Бакуго в такой момент уже поджигал бы изнутри лед Шото, сковывающий его в полный рост, а Кода — нет. Кода чувствовал себя более чем спокойно. Шото жался к его груди, слушал мерный перестук сердца — тук-тук, тук-тук, даже ровнее, чем на контрольных, и сам начинал дышать. После снов воздух вокруг казался прожженным и мертвым, и Кода вдыхал внутрь своих объятий живой, потому что у него билось сердце. Даже не заполошно, не оглушающе громко, а медленно, правильно. Так, как должно сердце Шото. Человеческое сердце. Кода спокойно дышал — и Тодороки начинал тоже: верно, размеренно, вдох за вдохом. Кода доверялся днем — большой и неловкий, вызывающий умиление. Ночью доверялся Шото — потому что в нем не оставалось совсем ничего, когда Коджи был полон — теплом, поддержкой, вниманием. Маленькой еще, но растущей любовью, поддерживаемой совместными чувствами. Все это он впускал в руки, которыми обнимал, и старался поделиться. И Шото оживал. Вдыхал. Восстанавливал к чертям сбивавшееся сердцебиение. А Кода мрачнел с каждым разом сильнее после его приступов. Не знал, как относиться к его семье. К отцу. Он, как и все, когда-то считал Старателя крутым, а теперь не понимал, что должен чувствовать. А потом в его руках ворочался Шото. И все отходило на второй план.