Преданный

Листва била по лицу, но Самаэль все равно скользил будто лань по темному лесу, лишь его волосы и бледная кожа вбирали в себя весь лунный свет. Он казался чем-то ненастоящим настолько, что даже дух усомнился в реальности происходящего, а потому решил поспешить за уходящим вдаль слепцом. Остановились они только у озера, по чьей поверхности гуляли отблески луны, потревоженные падающими листьями. Маг уставился на них так, будто бы и впрямь наблюдал за тем, как те переругиваются между собой за право быть именно на этом месте. Гершель же не сводил черных глаз с него, ожидая хоть нескольких слов от молчащего Юана. Но тот, облокотив свое тело о дерево, не желал начинать разговор, оставляя все на произвол посмеивающегося духа. — Самаэль, нельзя молчать вечно. Ты ненавидишь меня, как и все люди здесь? Конечно, ненавидишь, только в отличии от них, ты меня не боишься. — Дух мотнул оленьей мордой, чтобы на рога человеческие головы лучше насадились. — Я не могу тебя ненавидеть. Если бы все было так просто, то можно было бы запросто возненавидеть весь мир, включая меня, моего учителя, того духа, что даровал мне это. Можно ненавидеть лишь тех, кто следует собственным желаниям, заставляя других страдать, заставляя их умирать. Ты же следуешь чужим желаниям, если они готовы дать тебе то, что ты просишь, за что мне тебя ненавидеть, Гершель? — Всегда любил твой образ мышления, всегда… никто так не думает, все только бояться. Тот парнишка тоже боится меня, боится настолько, что даже потерял дар речи. — Гершель утробно засмеялся, а Самаэль лишь устало вздохнул, усаживаясь на берег и опуская в прозрачную воду свои голые ноги. Грязь вместе с кровью начала постепенно с них опадать, растворяясь в воде или опускаясь на дно. — Эгон всегда был таким… Он хочет казаться сильным, но он слаб морально. Словно росток травы может сломаться от дуновения ветра или сильного дождя. — Поэтому ты постоянно прячешь от него все это, прячешь будто от себя. Представь, что будет, когда парнишка все узнает. Представь, что тогда случится! Я бы хотел увидеть это собственными глазами! — Дух снова засмеялся, но быстро умолк, стоило только ему в очередной раз взглянуть на Самаэля. — Ты этого никогда не увидишь, это никогда не произойдет. — Ты самый умный человек, но в тоже время самый беспросветный дурень. — Гершель не стал дослушивать его слова, для него они являлись отчаянным бредом, он только улегся на траву рядом со слепцом, позволяя чужой руке опуститься на его шею. — Ты прав, но я же ведь тоже не человек. Лишь жалкая пародия на него. — Самаэль поглаживал чужую шерсть, зарываясь в ней пальцами и не обращая внимания на капли крови, что падают на него с оторванных голов. — Да, ты величайшее творение твоего Родителя. Я столько существую в этом мире, но что-то подобное тебе встречаю впервые. Кстати, насчет твоего Родителя, не чувствуешь эту вонь в воздухе, и не слышишь ли ты по вечерам их крики? — Гершель вновь усмехнулся на застывшую руку на его шее, что резко сжалась, но после вновь продолжила незамысловатое движение вверх-вниз. — Я знаю. Он обещал оставить меня в покое, если мне удастся сбежать. Я не знаю, чего он добивается, но скоро мы с тобой расстанемся. Навсегда. — Да, твой Родитель удивительное существо. Самаэль больше ничего не сказал, прошло около двух часов прежде, чем он встал, а Гершель следом, будто бы повторяя каждое его движение. Стояла еще глубокая ночь, все птицы спали, а люди боялись закрыть глаза и показаться на улице. Ведь многие до сих пор думали, что их головы могут тоже послужить украшением для оленьих рогов. Только один слепец, склонив свою бледную шею, сидел бок о бок с этим духом, поглаживая темную и жесткую шерсть. — Ты можешь перенести Эгона в мой дом? — Гершель опешил от этой просьбы и вопросительно поднял черные глаза на него. — Я устал, а оставлять его в этом доме не хочу. В качестве оплаты, оторву тебе немного своей кожи с бедра. — Удивительная сделка… Впервые мне предлагают что-то подобное. Самаэль на это лишь посмеялся, а Гершель увидел в нем вновь того побитого и изломанного юнца, который уже принял свою судьбу и больше не желает ей противиться. Его лицо, его смех были в точности такими же как и несколько лет назад, когда он только приполз на руках в эту деревню. Тогда дух удивился этому и теперь удивляется вновь, следуя за спиной, покачивающейся от усталости. Придя в этот дом вновь, слепец еле смог поднять Эгона на оленью спину, хотя Гершель даже наклонился, чтобы тому было удобнее, но даже так Самаэль все равно еле смог того уложить. Вытирая капли крови с молодого лица, он пару раз провел по нему, облокотившись рукой о чужое тело. Дух до сих пор не мог поверить, что выполняет такую дурацкую просьбу, но все равно шел рядом с Юаном, неся спящего Эгона до их дома. Открыв дверь, Самаэль пропустил огромного оленя внутрь, но потолок был настолько низким, что духу приходилось нагинаться, но парочка царапин на дереве все равно осталось. Скинув с себя юнца, он быстро вышел вон, ожидая снаружи слепца. Юан на это только глубоко вздохнул, поднимая нижнюю часть тела Эгона с пола на диван. Укрыв его тонким одеялом, он провел рукой по нахмуренным бровям, разглаживая глубокие морщинки. Посмеявшись им, Самаэль в последний раз провел по волосам, убирая те назад, чтобы те не щекотали нос. Встав и покачнувшись, он взял в руки нож, чья рукоять непривычно легла в ладонь. Слишком тяжелая и резьба на ней незнакомая. Это был нож Эгона, но пройдясь рукой по столу, Самаэль не нашел ничего другого, только он и был. Видимо, в доме и правда не было никаких столовых приборов, как и говорил гильдиец, только одни иголки, которыми они ели. Он не стал искать по шкафам другой, только этот взял покрепче в свою ладонь, привыкая понемногу к незнакомой тяжести. Выйдя на улицу, слепец встал напротив духа, что внимательно следил за каждым его движением и ждал, когда сможет отведать до невероятного вкусное мясо того, кто даже не являлся человеком. Лишь был создан по его подобию. Гершель внимал каждому чужому действию и ликовал, когда рука с ножом начала медленно отрезать кусок кожи вместе с мышцами с бледного бедра. Вскоре Самаэль отрезал приличную часть и, подняв этот кусок, скрыл от чужого взгляда кровоточащую ногу. Он отдал его духу, не вздрогнув и не показывая собственной боли. Гершель же только с радостью его принял, разрывая на части и съедая сразу. Слепец уже было развернулся и хотел уйти, но его остановил олень, что решил проронить пару слов на прощание. — Ты настолько привык всем раздавать себя, что даже не чувствуешь, как много ты уже потерял. Дурень, настоящий дурень. — Больше Гершель ничего не сказал, а Самаэль не хотел ему отвечать. Только проводил пустым взглядом удаляющийся мутный силуэт, что смаковал на собственном языке столь долгожданный вкус. Пройдя внутрь дома, Самаэль взглянул на Эгона, что сейчас крепко спал. Видимо, пытался как-то успокоить себя, даже несмотря на то, что его самые жуткие воспоминания были отобраны. Слепец знал. Что когда-нибудь ему придется поплатиться за это, но надеялся, что этот момент настанет далеко не скоро. Он не пытался от него сбежать, только надеялся, что Агварес сможет до последнего жить как обычный человек. Сколько Юан не пытался его уберечь, всегда получалось ровно наоборот. Всегда. Улыбнувшись нелепому выражению на чужом лице, Самаэль ушел в ванну, где скинув все с себя, пытался остановить кровотечение, но глаза слипались, а из-за усталости частицы не желали хотя бы покрыть эту рану коркой, чтобы не терять еще больше крови. Пошатнувшись, он чуть не упал в углубление, с которого и бил источник холодной воды, но успел схватиться в последний момент за скользкий порог. Сев на краю, он облокотился о стену, не замечая того, как глаза стали сами закрываться, а тряпка, которой он промакивал кровь,и вовсе выскользнула из рук, падая в воду и окрашивая ту в ярко-алый цвет.

*

Эгон встал рано утром. Это случилось впервые с ним за все то время, пока он жил здесь. Обрадовавшись тому, что наконец-то привык к южной смене ночи и дня, гильдиец на радостях спрыгнул с дивана и оглядевшись понял, что рядом нет Самаэля. Твердо решив его найти, Агварес отправился на огород, но наткнулся только на печально поникшие помидоры, что уже не желали расти дальше зеленых плодов. Среди них слепца не было. Подумав, что тот может быть на кухне, он отправился туда, но там его не оказалось. Он даже посмотрел в горшках, вдруг тот наконец-то решил себя разобрать на части и тоже замариновать вместе с теми грустными помидорами, но там его тоже не оказалось. — Удивительно, видимо, еще не догадался. Но думаю уже скоро найду его таким же пожелтевшим. Осмотрев еще пару комнат, в которых хранился один лишь хлам, он направился к ванне. Оттуда не было ничего слышно, но все же Эгон, соблюдая правила приличия и собственного смущения, громко прокряхтел, но ничего не услышал в ответ, только тихо журчащий родник, бьющийся о камень. Постучав, он прислушался, надеясь что-то услышать в ответ, но кроме воды ничего не услышал. Смущение было откинуто куда-то на задворки вместе с приличием, и он распахнул дверь. Увидев Самаэля, сидящего к нему спиной и медленно растирающего свое голое тело, Агварес также резко захлопнул дверь, как и открыл, но подумав еще раз, открыл ее вновь и вошел. — Самаэль, ты почему не отзываешься, я тебя ищу все утро! — Прости, задумался и не услышал. Ты бы не мог выйти, Эгон. — Агварес на это мотнул головой и уселся подле слепца, наблюдая за движением его рук. — Неа, вдруг ты совсем забудешься, пока будешь здесь намываться. Да, и чего тебе стесняться?! Ты не барышня, я тоже… ну вроде… За тебя говорить не могу. — Эгон, я понимаю, что мы оба мужчины, но все же, выйди, пожалуйста. Агварес не стал противиться его просьбе, но взглянув на сведенные и худые ноги, будто что-то прячущие, подумал лишь, что Самаэль настолько стесняется размеров своего мужского достоинства, что не решается показать его другому. Что в этом такого? Гильдиец искренне не понимал. Но тут ему пришло озарение, и он понял, что скорее всего, тот просто высох вместе с остальным телом Юана. А как может быть иначе? Как только дверь захлопнулась, и Самаэль остался в комнате один, он развел ноги в стороны и вновь провел по внутренней стороне бедра, которая покрылась тонкой коркой и больше не кровоточила, только немного. Но явно сегодня ситуация обстояла лучше. Зачерпнув в свои руки немного воды, мужчина ополоснул лицо. Наконец-то он смог подняться и, обвязав ногу в тканях, которые принес еще вчера, надел потрепанный халат сверху, отправившись к Эгону, что уже успел поставить воду на огонь и искал чем можно перекусить. — Слушай, у тебя мало того, что есть нечего, так и еда еще быстро портится. Я вчера только пожарил мясо на костре, а оно уже плесенью покрылось, представляешь?! — Гильдиец искренне этого не понимал и злился, а в один голос с ним и его желудок, гневно бурчащий в качестве подтверждения каждого его слова. — Могу предложить только это.— Слепец встал рядом с ним и, немного пригнувшись, начал доставать из ящика что-то неясное и засохшее. — Это что? Выглядит мерзко. — Это засушенные коренья, вымоченные в отваре. Очень питательно, прошу заметить. — На его слова Эгон только скривился и отвернулся, стараясь сдержать приступ тошноты. — Поэтому ты и выглядишь так. Ощущение будто ты скоро развалишься. — Самаэль только плечами пожал и, отломив кусочек, кинул тот в рот, начиная рассасывать и перекатывать его во рту. — Как это можно есть? Где ты это вообще нашел, кажется, будто это остатки всей твоей еды слепились в один ком, и теперь ты их ешь. — В лесу, где я мог найти еще коренья. — Пошли в лес, я покажу тебе, что можно найти в лесу по-настоящему съедобного. — Схватив его за руку, Агварес потащил того на улицу, прихватив с собой окровавленный нож. Резко остановившись, гильдиец начал рассматривать лезвие в алых засохших пятнах. — Вот видишь, кровь на моем ноже еще местами даже не засохла, после разделки мяса, а само мясо уже пропало. Что за дурость, я не понимаю. Только услышав про нож, внутри Самаэля все перевернулось. Он совсем позабыл про него, положил сразу же туда, где его и взял. Но обрадовался, когда Эгон сам выдумал ему оправдание. Улыбнувшись на его слова, Юан не стал больше противиться порыву Агвареса, следовал каждому его движению, и вскоре они так очутились в чаще. Юноша нашел поляну, на которой росли кустарники с круглыми ярко-красными ягодами. Попробовав незаметно для Самаэля, одну такую Эгон улыбнулся и начал собирать их себе по карманам, а после, когда место там закончилось, оттянул низ рубашки, стал накладывать их небольшой горкой на белую ткань. — Стой здесь, тут так много вкусных ягод. Как придем обратно, наедимся до отвала ими, а не твоими убогими кореньями. — Хорошо, Эгон. — На это лишь Самаэль улыбнулся, присаживаясь на траву, ведь ноги больше не держали, а бедро вновь начало кровоточить.

*

— Эгон, они и вправду удивительно вкусные. — Конечно, я же тебе говорил. Они сидели и обсуждали все, что произошло за последние дни. Самаэль рассказывал о ягодах, что ему удалось попробовать за свою жизнь, а Эгон вспоминал свое прошлое в Элдоме, где никаких ягод и в помине не было. Он видел их только на картинках, что ему рисовал Генрих. Рассказывал, что на севере едят одно лишь мясо и пьют крепкий алкоголь, а слепец лишь посмеивался время от времени. Разговоры ни о чем за кружкой чая продолжались ровно до того момента, пока их обоих не начало клонить в сон.