Мама сказала: "Не плачь"

***

В маленьком домике на углу улицы, обычно тихом и молчаливом, с самого утра раздаются грохот, причитания, звон разбитого стекла и стук хлипких дверей. Полная простоволосая женщина суетливо мечется по кухне, одновременно приглядывая за уткой, пирогом и кипящим соусом и шарясь по шкафчикам, в поисках приборов, приличествующих случаю. Первый за столько лет праздничный обед, она даже смогла раздобыть неплохого качества птицу, овощи, выторговала у соседки вина, ну нельзя же чтобы всё это подавалось на поцарапанных тарелках! Подобное кажется кощунственным. Когда после тщательных поисков в одном из шкафов, в самом дальнем углу, наконец находится аккуратный, пусть и слегка потрепанный свёрток, она издаёт радостный возглас. Значит, всё же сохранилось! Она достает из свёртка украшенный нежно голубыми цветами сервиз и несколько пар столовых приборов с изящной позолотой на ручке. Придирчиво осматривая находку, выбирает то, что сохранилось получше и сервирует накрытый свежевыстиранной белой скатертью стол. Это первый раз за долгие, долгие годы, когда она накрывает на двоих… Она ставит на желтоватую кружевную салфетку вазу с цветами, прикрывая так и не отстиравшееся красное пятно, и отходит, оценивающе щурясь. Задушенный вздох срывается с губ прежде, чем она может его остановить. Это самое красивое и лучшее, что у неё есть и если не приглядываться к мелочам, то кажется, словно она вернулась в прошлое, когда подобный праздничной обед устраивался каждое воскресенье, и Жан, недовольный, что из-за более тщательных приготовлений они садятся есть позже, норовил утащить что-нибудь, пока она не видела. На секунду ощущение нереальности всего происходящего накрывает с головой, мешая вздохнуть полной грудью, и она вцепляется дрожащими руками в полинялый передник, пытаясь прийти в себя. Когда спустя пару ударов сердца, глухо бухающего в груди, момент слабости проходит, она отпускает передник, сжимает и разжимает кулаки и решительно направляется к стоящей в углу швабре.

***

Время ощущается странно. Иногда кажется, что маленькая стрелка перескакивает за мгновение сразу четыре деления, а иногда, что полностью замирает. Ожидание подобно пытке. Чем ближе вечер, тем ближе подбирается паника, поднимается выше и выше, от низа живота ползет к горлу, чтобы сжать его в безжалостной холодной хватке. Стоит признаться хотя бы самой себе, что она ужасно боится предстоящей встречи. Так боится, что сыну покажется, что она не ждала его, что она относится к нему по-другому из-за перемен, которые она знает, просто не могли не произойти. Что, если она окажет недостаточно радушный приём и он подумает, что ему не рады? Что это больше не его дом? Она по сто раз перепроверяет все, от занавесок на окнах, до покрывал на кроватях, пытаясь, чтобы дом выглядел уютно, как можно ближе к тому, как было раньше, до войны и до Дрожи земли. Она бездумно поправляет цветы, когда раздаётся громкий стук в дверь, вопреки всему все равно застающий врасплох. Сердце ухает вниз, тугой узел противоречивых чувств туже затягивается в груди, но она не отдает себе в этом отчёта, мгновенно бросаясь в маленькую прихоженку, мимолётно заглядывая в мутное зеркало и расправляя несуществующие складки на юбке. Руки снова дрожат, и она никак не может справиться с замком, лишь нервно причитая: «Сейчас, сейчас». Дверь с силой распахивается, и она неловко замирает прямо перед высокой худой фигурой в военной форме. "Жан"- едва слышно выдыхает она. У мужчины длинные волосы и щетина… Такой высокий… Они молча стоят друг напротив друга, и в мысли закрадывается внезапное сомнение. Но она же не могла обознаться? Не могла спутать сына с незнакомым мужчиной? Неуверенный маленький шаг навстречу. «Сынок?» -она ненавидит нотку сомнения, проскальзывающую в тоне, но ничего не может с этим поделать. Ей нужно подтверждение, это всё слишком много, слишком странно. Словно очнувшись, мужчина слегка приподнимает уголки губ, тень знакомой озорной улыбки обозначается на его лице. «Мама» — его голос грубее и ниже, чем раньше, но это его голос. Она сжимает сына в объятиях, с трудом осознавая, что теперь она едва достаёт ему до плеча. В этот короткий физический контакт она пытается вложить всё то, что чувствует сейчас, всё то, что не может выдавить из себя, облечь в слова. Жан неловко суховато смеётся: «Отпусти, мам. Давай хотя бы войдём в дом». Чтобы последовать его указанию, ей приходиться собрать всю силу воли, что у неё есть.

***

Она молча наблюдает за тем, как он ест, жадно и быстро. Он всегда был торопливым, но теперь в его движениях появилась незнакомая ожесточённость, словно кто-то отнимет у него еду, если он не справится с ней достаточно быстро. Словно её отнимет она. Внезапное осознание заставляет примерзнуть к стулу. Жан периодически смотрит на неё с осторожным вниманием, как на потенциальную угрозу. Такое недоверие…причины понятны, но это не делает его менее болезненным. Это…она ожидала подобного, но ожидание и столкновение с чем-то в реальности это разные, абсолютно разные вещи. Кусок не лезет в горло, и она отставляет тарелку, чувствуя горький привкус во рту. Когда Жан в очередной раз кидает на неё подозрительный взгляд исподлобья, она вскакивает, словно ужаленная, не в силах побороть импульс. На лице Жана ярко проявляется удивление и ей мгновенно становится стыдно. Пару мгновений она неловко мнется, пытаясь придумать объяснение и не находя его. Опустив голову, смахивает несуществующее что-то со стула, и тихо садится, скромно примостившись на самом краешке и сцепив руки перед собой. Нервно пробормотав: «Там было…на стуле», она заставляет себя поднять глаза на лицо напротив. Осунувшееся и худое, с огрубевшими чертами, горько опущенными уголками губ и цепкими холодными глазами, в которых на секунду мелькает понимание. Совсем не такое, каким она помнила его все это время, почти чужое. Сглотнув, она тупит взгляд в стол, не зная, как себя вести. Ей вероятно нужно объясниться, но кажется Жан итак всё понимает. Она так старалась сделать все так, чтобы он почувствовал себя дома, желанным, всё еще любимым все еще ее сыном… Но они так долго не виделись… Страшно и грешно, но иногда по ночам, когда метель за хлипкими окнами завывала особенно сильно, она, не в силах подавить горькое обреченное чувство внутри, молилась, чтобы Господь даровал ее сыну легкую смерть. Мысль о переломанной отвратительной пастью маленькой фигурке вызывала тошноту, и она молилась и молилась, и молилась, отбивая поклоны, едва ли зная кому, в странном забытье, взывая к самым разным именам, лишь бы жизнь ее сына, её плоти и крови, её главной, единственной радости и гордости, не закончилась так. Но ни один из богов, даже самый беспощадный в своем милосердии, так и не ответил на ее зов и теперь Жан сидит перед ней, за тем же самым грубо сколоченным столом, за которым он в прошлом сидел сотни или даже тысячи раз. Живой, болезненно близкий и далекий одновременно. Ей стыдно и больно, так чертовски больно сейчас. Она знала, что Жан изменится, потому что нет никого, ни одного человека, на которого не повлиял бы тот ад, через который они все вынуждены были пройти. Он был в самом эпицентре, ближе их всех… Она внезапно чувствует себя такой уставшей… Ей хочется сказать: «Даже если это будет сложно, я буду любить тебя, потому что это ты», хочется сказать: «Мы все изменились, ты изменился, и я изменилась, но это не важно», хочется сказать: «Мы справимся, сынок», но не может выдавить и слова непослушным, словно окостеневшим языком. Жан сверлит ее взглядом, отложив приборы. Она не решается прервать глухую тишину и потому впадает в странный транс, вырисовывая круги на скатерти, пытаясь успокоиться и собраться с силами, чтобы сказать то, что должно быть сказано. Из этого состояния её вырывает скрип. Она неуклюже дергается и почти вскрикивает, когда высокая фигура приближается к ней, разворачивая вместе со стулом. Жан коротко стискивает ее плечи в незнакомом жесте, вероятно ободрения, а потом вдруг опускается на пол, и медленно, словно сомневаясь кладет голову ей на колени, нелепо сгорбившись. Пару бесконечно долгих мгновений она не знает куда деть руки, неловко держа их в воздухе, а потом аккуратно, со всей оставшейся у неё, не вытравленной войной, временем и расстоянием нежностью, начинает легко гладить сына по напряженной спине, пока тот до побелевших костяшек цепляется за ее юбку. Странная, нелепая пародия на объятия, на прошлое, извращенное прожитыми тяготами. И тем не менее… она вдруг чувствует себя до странного счастливой. Она говорит, так мягко, как может: «Я буду любить тебя, несмотря ни на что, знаешь?» и слышит совсем тихий, задушенный всхлип, словно ножом режущий по сердцу. Она наклоняется ближе, обвивая руками его голову и прижимаясь к нему в инстинктивной бессмысленной попытке защитить, стирает его редкие слезы, беспорядочно гладит по отросшим волосам и лицу. Она шепчет на ухо старые как мир материнские слова утешения не мальчику, мужчине, прошедшему не одно сражение, а он тихо всхлипывает, доверчиво тянясь к знакомому теплу. Как и следовало ожидать, Жан берет себя в руки, успокаиваясь и затихая. Он лежит у неё на коленях, усталая вымученная благодарность светится в опухших глазах. Она замечает расчерченные следами от слез бледные, почти погасшие веснушки, рассыпанные на чужой левой щеке, и вдруг чувствует, что и сама плачет. Игнорируя это, наклоняется ещё ближе и с жарким убеждением шепчет: «Вместе мы справимся, сынок»