Delphínium

Юнги приходил каждую ночь. Он ждал захода солнца с таким нетерпением, что буквально бежал в лес с наступлением сумерек (ради того, чтобы посмотреть на цветы конечно же). Привычно заворачивая за арку, украшенную розами, сидя на остывающей после жаркого дня земле, его уже ждал Чонгук. И каждый раз он задавал один и тот же вопрос: "Пришел?" Он спрашивал так, будто каждый раз надеялся на то, что хоть кто-то придет. Будто он ждал не один день, не один год. Этот вопрос зависал в воздухе, и Юнги лишь кивал, садясь рядом, поджимая колени к груди. Они обменивались парой фраз, но в основном сидели в тишине, и это вовсе не было чем-то неловким. Звуки природы казались идеальным дополнением к сказочному виду на замок и сад, а черный ворон Чонгука периодически составлял им компанию, сидя на арке или же плече своего хозяина. Юнги ни разу не видел, чтобы Чонгук ел или пил что-то, вид его был болезненно бледным, синие вены под кожей выглядели немного пугающими, но в то же время он не был похож на бедняка, который не мог бы позволить себе еды. И Юнги спрашивал у Чонгука, обеспокоено, хоть и старался этого не показывать, чтобы не дать понять, что он - единственный его друг, болен ли тот чем-то, но в качестве ответа получал лишь отрицательный взмах головой и возмущение по поводу того, что «неужели я выгляжу настолько плохо?» В одну из ночей Юнги принёс с собой хлеб и впервые услышал смех Чонгука. — Ну и чего ты смеешься? - Юнги был до безумия смущен. Настолько, что ему пришлось отвернуться, чтобы его покрасневшие от стыда щеки не заметили, - он вкусный вообще-то. Я сам его пек. Не хочешь, не ешь. Щеки горят от смущения настолько, что Юнги кажется, будто их красноту видно даже в полумраке ночи. Чонгук смеется по-доброму, но замирает, услышав последние слова. Он действительно принёс целую булку хлеба, посчитав, что Чонгук выглядит недоедающим и нездоровым? Он принёс его, потому переживает за него? Потому что заботится? — Ты пек его сам? Для меня? — Угум. — Я не слышу, когда ты говоришь, отвернувшись от меня и уткнувшись лицом в свою руку. Этот хлеб для меня? У Чонгука необыкновенный слух. Он прекрасно всё слышит. Просто хочет услышать ещё раз. — Да, он для тебя. Но я не знал, что ты не люби… — Посмотри на меня. Юнги поворачивает голову, слыша жующий звук, и наблюдает за Чонгуком, который откусывает мягкий хлеб прямо от самой булки, не отрывая ломтик рукой, и жует не переставая, как будто ест впервые в жизни. И Юнги прикрывает рот рукой, изо всех сил пытаясь не засмеяться. — Ч-что смешного, - он откусывает снова и говорит с набитым ртом, - я выгляжу смешно? — Твоё… Твоё лицо, - громкий смех распугивает птиц, спрятавшихся в кроне деревьев, - почему ты выглядишь таким злым? — Я ем с таким лицом только тогда, когда ем что-то действительно вкусное. — Ты врешь. Больше похоже на то, что тебе сейчас станет плохо. — Не вру, он правда вкусный. Самый вкусный хлеб из всех, что я ел когда-либо. Чонгук слышит смех Юнги впервые за всё время их встреч. Он видит маленькие морщинки на лице, дергающиеся плечи и покрасневшие щеки. Он смотрит и понимает, что не может оторвать взгляд. Понимает, что не слышал подобного уже несколько сотен лет, не уверен, слышал ли вообще. — Я понял, понял! Перестань над собой издеваться, - заливистый смех звучит громче, Юнги приближается, чтобы забрать у уже давящегося Чонгука хлеб, - отдай, я лучше птиц им покормлю. — Но ты же испек его для меня. Разве я не должен его съесть, чтобы отблагодарить тебя? — Я и без тебя знаю, что хорошо пеку, - гордо поднимает подбородок, продолжая улыбаться, и Чонгук забывается, любуясь самой красивой улыбкой, которую он когда-либо видел за сотни лет, и неописуемой красотой профиля под бледным светом луны, - ты можешь просто сказать "спасибо". Чонгук молчит и смотрит. До тех пор, пока с его губ не срывается неожиданное, но такое нетерпеливое: — Позволь мне нарисовать тебя. — Что? — Позволь нарисовать тебя в знак благодарности. — О, ты… Ты умеешь рисовать? Чонгук кивает и ждёт ответа. — Меня никогда не рисовали. — Я нарисую. — Хорошо. Они сидят в какой-то немного давящей тишине, ожидая, что кто-то из них скажет или сделает что-то, продолжит диалог или переведет тему, но этого не происходит. Юнги лишь чувствует собственной кожей взгляд Чонгука на себе, он чувствует как огромные круглые глаза внимательно пристально разглядывают, но этот взгляд не заставляет Юнги съежиться или напрячься, наоборот, он, в своем роде, любопытный и изучающий. Обычно так смотрят дети на что-то, чего им не доводилось ранее видеть. Так Юнги смотрел на цветы, когда впервые оказался здесь. Так Чонгук смотрит на него каждый раз, когда ждёт своего гостя в саду. Юнги немного расправляет плечи и выпрямляет спину, а после разворачивается к Чонгуку. — Так ты будешь меня рисовать или нет? — Мне понадобится не один день. Можем начать завтра. Ты всё равно приходишь каждую ночь. — Тебе это не нравится? Я мешаю? Чонгук хмурится. — Нет, не мешаешь, - он поднимает голову к небу, смотря на луну, которая будто зритель наблюдает, бдит, - но у меня есть просьба. — М? — Скоро полнолуние. Не приходи в эту ночь. — Почему? — Просто… Не приходи. Это всё, о чем я прошу. — Хорошо. Не приходить в полнолуние, я понял, - Юнги кивает и возвращает свое внимание на сад, зевая и прикрывая рот рукой. — Уже поздно. Может пойдёшь спать? — Хочу ещё немного посидеть. Посидеть и запомнить их. Хочу, чтобы они мне приснились. Чонгук не может ничего возразить в ответ. Он бы тоже хотел увидеть нечто прекрасное во сне. Что-то кроме кромешной тьмы, во мраке которой можно было бы разглядеть маленький источник света, зовущий к себе, согревая теплом вечно холодные руки и навеки заледеневшее сердце. Чонгуку бы очень хотелось почувствовать что-то помимо резкого запаха крови, туманящей разум ненависти и блеклых воспоминаний прошлого, закрывая глаза. Что-то нежное, неземное, сладкое и нетронутое человеческой жестокостью. Например, Юнги. В эту ночь Чонгук проводит Юнги до яблоневых деревьев и в благодарность получает еще одну улыбку в довесок к пожеланию доброй ночи. Он смотрит вслед, пока силуэт Юнги не скрывается из виду, разворачивается и медленно идёт к замку. Улыбается впервые без причины, воодушевленный завтрашней встречей.