Чары суккуба

Неяркий лунный свет, что пробивался меж фрагментов витражного окна, создавал на стенах причудливые узоры, переливающиеся цветами радуги. В солнечные дни это выглядит ещё более красиво, ведь небесный ночной глаз не может дать столько же света, как солнце. Однако есть в этом и свой шарм, что завораживал красотой и не отпускал очередного зеваку, решившего заглянуть в старую церквушку. Под потолком, украшенном расписной фреской, спускаются покрытые вековым слоем пыли лампады. Лик святых на стенах давно померк, и не различить уж где святая Мария, а где Николай. Через щели в полу то тут то там пробивались побеги бурьяна. И лишь некоторым известно, что столь красивое место, где природа за незначительное время вернула свои законы, призывало ранее людей к верованию в святое. Про невероятный храм давно уж позабыл людской народ. Но не один юноша, что частенько приходил в памятное ему место. Осаму Дазай — молодой священник, выросший когда-то в этой церквушке. Маленьким мальчиком он прибежал из города, охваченного чумой, и постучался в двери, прося открыть и приютить под уютной крышей в святом месте. Родители Осаму, пораженные недугом, полегли в землю, испустив последний вздох. Мальчишка видел как они умирали, помнил то, как вскрывались на их теле страшные язвы и оттуда вытекала жидкость. Ужасная картина отпечаталась в памяти мальчика надолго. Помнил он и серьёзные слова чумного лекаря: «Хочешь жить — беги куда подальше от города. Родителям уже не помочь.» И напуганный Осаму, заливаясь слезами, бежал. Бежал долго, сбивая босые ноги в кровь, мучая дыхательный аппарат, захлебываясь истерикой и кашлем. Не забыл, как останавливался и, справляясь с тошнотой и рвотой, пытался успокоить бесконечную истерику. После вновь вставал и из последних сил бежал. Пока не оказался здесь. В месте, что стало для него приютом и домом на долгие годы. Воспитывался мальчиша средь таких же как и он детей-сирот. Учился в православной гимназии, овладел грамотой и научился писать на церковном языке, завоёвывая от преподавателей похвалу и небольшие призы в виде маленьких и невероятно вкусных подгорелых булочек с небольшим количеством повидла. Для Осаму, которому приходилось порой давиться лишь горбушкой хлеба и водой — это было восхитительной едой. С местными детьми Дазай очень даже хорошо ладил. Мальчик помогал им с уроками, обучал арифметике малышню и давал списывать на контрольных своим ровесникам. А иногда, когда какой-нибудь зевака учитель засыпал, даже сбегал с ними с уроков резвиться на задний двор и кататься на качелях. Правда потом все вместе получали оплеух от директора, но это казалось такой ерундой. У Осаму в православной школе было всё: и еда, и вода, и какой-никакой уют. А о большем мальчишка и просить не мог! Сейчас Дазай, будучи уже священником в более богатой и состоятельной церкви, с улыбкой вспоминает о тех приключениях ушедшего тёплого детства. Вновь он подходит к ржавой калитке, что приветливо скрипит от тяжести прошедших лет, входит внутрь и внимательно оглядывается. Родная церковь (или лучше будет называть её небольшой часовенкой?), что когда-то спасла его от голодной смерти, обанкротилась. Власти начали гонения на священников отсюда, когда те перестали платить пошлину. И как, удивительно, не сравняли с землёй само здание? Осаму не сдержался и иронично хмыкнул. Королевская власть, что нагло врёт людям и делает всё для себя. Такова суть абсолютной монархии: культ личности, возвышение царской семьи и расцвет в полной мере крепостного права, где обычные люди, чтобы прокормить семью, должны пахать за какие-то копейки. Священник жуть как не любил правителей их страны, но ничего не мог с ними сделать. Консерватизм давно занял подавляющее место над либерализмом, возвышая своё кровавое знамя на месте тех кто пал за свободу. Так и в церкви: не велись бы священные служения в основном тайно, а служители церквей не отваливали бы запасы золота на карман монархам — так бы и пали они как когда-то его родная церковь. Прискорбно понимать, что власть в основном преследует цель обогатиться и наполнить себе карманы. Деньги — то, что решает буквально всё в их стране. Нет денег — у тебя нет права голоса. Ох, поскорей бы снизошло божье наказание на жадных и скупых вельмож. Об этом Осаму молился каждый раз, когда входил внутрь церквушки. Медленно священник поднялся по ступеням и хотел уже открыть привычно незапертую дверь, как вдруг замер. Словно тень промелькнула перед носом и скрылась внутри священного здания. Что это было? Неужели Осаму почудилось? Священник протёр глаза и проморгался. Видение не повторилось. Значит, всё-таки привиделось? Кажется, Осаму пора перестать так часто приходить сюда, иначе и не такое начнёт мерещиться. В чертовщину связанную с ведьмами Дазай верил с большим трудом. Девушки не виноваты в том, что они родились рыжими и веснушчатыми, но их всё равно продолжали сжигать на кострах, осыпая всякими нелестными проклятиями и словами. Но скептицизм Осаму по отношению ко всякому колдовству и магии рисковал пасть в этот же день. Стоило ему войти внутрь, как глазам предстала чудна́я картина. Дазай широко распахнул глаза, наблюдая за тем, как в священный гобелен впуталось…нечто? Огромная летучая мышь? Птица? Нет! Человек. Паренёк с витами красными рогами и большими крыльями за спиной. Ругаясь и одаривая несчастную ткань всяческими ужасными словами, он пытался выпутаться на свободу. А Осаму, остолбенев, не мог не дивиться красоте этого мальчишки: рыжие волосы, голубые глаза, веснушки на щеках и миниатюрное телосложение. Кажется, Дазай даже позабыл о том, где он находится и зачем сюда пришёл. — Великолепное создание…— прошептал Осаму еле слышно, глядя на мучения рогатого парня. — Я могу хоть как-то тебе помочь? Рыжеволосый тут же бросил пренебрежительный взгляд на говорящего. Одет в церковную рясу, на шее крест. Священник что ли? Ну да чёрт с тем кто он. Поможет и ладно. Тут же губы парня искривились, и он зашептал: — О, ты, конечно же, можешь помочь мне, путник. Выпутай меня отсюда, пожалуйста. Я буду премного благодарен. Но, замечая, что священник так и застыл столбом, рогатый повторил громче: — Соизволь меня снять отсюда, ты! Осаму тряхнул головой, прогоняя навязчивое видение, проникшее в его мозг и сковывающее движения. Священник подошёл ближе и принялся помогать рогатому выбраться. Как только тот был на свободе и предстал в полный рост, как видение о прекрасном пропало, а до Осаму снизошло осознание кто же перед ним. — ДЕМОН! — закричал Осаму и, стягивая с себя серебряную цепочку, швырнул её в нечистую тварь. Тут же прошла вся очарованность этой милой и смазливой внешностью. Откуда вообще демон в священном месте?! Рогатый лишь скептически хмыкнул и поймал цепочку в руку. Он со всей иронией, которую только мог выдавить, посмотрел на священника и принялся вертеть её на пальцах. — Оставь свои вот эти шутки для оборотней. Мы с ними не одно и то же. А я, к твоему сведению, не обычный демон. Я суккуб. Демон похоти и извращения. Он говорил это с таким спокойствием, что Осаму даже подивился. Откуда в демоническом создании столько спеси и самоуверенности? Как демон вообще сюда попал и каким образом оказался здесь в месте, куда таким существам ходу нет? Так много вопросов и настолько мало ответов. Быть может, стершиеся лики святых и потрескавшиеся фрески боле не защищают это место от проникновения нечистых сил сюда? Другого объяснения произошедшему у Осаму просто нет. Суккуб же тем временем внимательно проследил за меняющимися эмоциями на лице священника: он озадачен, удивлён и в то же время испытывает невероятную ненависть по отношению к нему. Оно и понятно — священнослужителей с детства приучали к тому, что демоны и прочая нечистая тварь — это зло от которого нужно избавляться. Такое же зло, как и смертные грехи, двумя и более из которых хоть один человек на земле и грешен. Когда же богослужители поймут уже, что полностью святых и безгрешных людей просто быть не может? Любая неправильная эмоция или сквернословие — уже считается грехом. В голову суккуба неожиданно пришла замечательная мысль. А что, если очаровать священника, чтобы тот отпустил его на свободу? Подивившись тому, как легко и просто на него снизошла эта мысль, демон усмехнулся и подошёл ближе к священнику, который тут же отпрянул от него как от огня. — Не подходи, чудовище! — презрительно бросил Осаму, отходя и на ходу вспоминая молитвы на латыни по изгнанию демонов. — Ну чего же ты боишься? — наигранно поинтересовался демон. — Я же тебя не укушу и не опятнаю, может быть, твою рясу. Ну же, иди сюда. Он протянул руку, за что тут же получил по ней от священника. Какой бойкий… и не притронешься же так просто. — Не трогай меня! Убирайся! — Ты же понимаешь, что без твоей помощи я не смогу выбраться? — поинтересовался суккуб. — Ну же, милый, возьми меня за руку. Меня Чуей Накахарой зовут, вернее такое имя было у меня ещё будучи в человеческом обличии, а тебя как? Давай дружить? А ты потом выведешь меня отсюда, позволив накинуть свою рясу. — Я не верю ни единому твоему слову! Как ты попал сюда, если тебе нет здесь места?! — воскликнул Осаму с трудом скрывая свой гнев. Назвавшийся Чуей картинно вздохнул и облокотился на стену. Со времён своей жизни на земле, когда он был обычным мальчиком, Накахара никогда не понимал людей и священников. Одни слепо следуют указаниям своих вельмож, другие исповедуются тому, кого никогда не видели. И обе эти стороны невероятно глупы и слепы. Живут ради чего-то, когда жизнь можно потратить на себя и хоть какое-то удовольствие. — Церковь для меня — капкан. Сюда есть вход, но отсюда нет выхода без твоей помощи. Ну же, Дазай Осаму, помоги мне выбраться отсюда. Осаму поражённо замер, глядя в лицо суккубу. Как-как он его назвал? Священник не ослышался? — Ты… откуда ты знаешь моё имя? — Глупенький, я давно прочитал твои мысли. На самом деле просто увидел на гобелене, в котором и запутался, портрет этого парня ещё будучи совсем маленьким мальчиком, но этот момент он упустит. Демоны такого низшего класса как суккубы не способны на чтение мыслей или чего-то подобного. Они способны питаться только энергией похоти. И суккуб неожиданно задумался о том, как же неплохо было бы полакомиться этим священником. А что, если… когда священник переключил на миг внимание на шорох мыши в углу, суккуб как разъяренный кот подлетел к нему и впился в губы своими. Поцелуй вышел скомканным и рваным, но этого вполне хватило, чтобы механизм был запущен, и священник медленно но верно оказывался в его власти. Осталось только ждать… А пока… — Так что, ты так и не одолжишь мне свою рясу? — поинтересовался суккуб. — Ну неужели ты откажешь такому обаятельному демону как я? Священник словно остолбенел. Мысли помутились, и ему показалось, что вопреки всему он начинает смягчаться. Чувствовать какое-то тепло иль сострадание к этому отродью ада. Непонятно почему, но руки сами потянулись к рясе, которую священник медленно спустил со своих плеч, оставаясь в одной рубахе и брюках. — Надень… и беги отсюда. Только это суккубу и было нужно. Стараясь скрыть ликование, Чуя быстро облачился в рясу и побежал на улицу, оставляя священника лишь бросать очарованные взгляды вслед. Осаму и не подозревал, что же произойдёт потом, когда чувство, похожее на любовь, просочится в его сознание и помутит разум, оставляя за собой свои гадкие путы. Губы парня приоткрылись и тот прошептал: — Ступай себе с богом, суккуб… *** С нижнего этажа молильни доносился тяжёлый кашель. Дазай, склоняясь над раковиной и крепко сжимая её в ладонях, болезненно задыхался. Всю его глотку словно ножами резало изнутри. С губ сочилась алая кровь, опускаясь на белый мрамор яркими каплями. Как невыносимо испытывать эту жидкость с привкусом железа. Казалось, кровь проникла в лёгкие, заставляя парня задыхаться только больше. Когда же это наконец-то закончится?! Парень стучит себя по грудной клетке и, наконец, с протяжным свистом, подобному звуку рвоты, на мрамор опадает ярко-рыжий бутон бальзамина. И Осаму уже догадывался, почему именно он. Дрожащие бледные кисти сжали нежный цветок, приближая к своей груди. Священник тоскует по своему очаровательному суккубу, которого отпустил сегодня на рассвете. Кадык Осаму болезненно подрагивал, а перед взором стоял очаровательный суккуб, что так мило сердцу кривит курносый носик, сверкает аквамариновыми глазами и заколдовывает его не хуже дозы чудодейственного дурмана. Священник бредит этим парнем. При взгляде на него разум мутится. Взгляд прикован лишь к этой прекрасной иллюзии. Такой родной, такой адски прекрасной. Он совершает огромный грех. Этот рыжеволосый стал для него тем, кто встанет на место бога. Всю жизнь Осаму учился и исповедовался в православной вере, но был ли он в ней счастлив? В чём счастье мучиться в земных муках, испытывая ужасные страдания, если после всё равно неизвестна дальнейшая загробная жизнь? Плененный распутным образом суккуба Осаму с некоторой улыбкой смотрел на своё отражение в небольшом зеркальце над раковиной. Оттуда на парня смотрел худощавый подросток в чёрной полурастёгнутой рясе, из-под которой выпирала часть острого плеча, взмокшие пряди прилипли к бледному лбу — похож на дьявола, только не того красавца суккуба в которого умудрился без памяти влюбиться. Этот дьявол будто пугал и отталкивал, заставляя кровавые ошмётки вылетать изо рта, а цветы, пронзающие оболочку насквозь, больно ранили каждый сантиметр измождённой плоти. Единственное, что выдавало живое в этом следующем с каждой секундой теле — задорный взгляд шоколадных глаз. Комната начала уплывать из-под ног, отправляя Осаму в небытие. Его начинало пошатываясь и, уже плохо контролируя себя, Дазай не удержался и, прикрывая глаза, опустился слабеющими ногами на кафельный пол. Глаза безвольно закрылись, а на лице застыла улыбка. У него начались галлюцинации… Там, в галлюциногеном бреду, что словно возник из ниоткуда, на него обеспокоенным взглядом смотрело самое лучшее создание в его жизни — любимый и горячо дорогой сердцу суккуб. О боже, невероятно, он здесь? Израненное сердечко свирелью запело в груди. Осаму потянулся к нему и прошептал: — Сколько бы раз я не исповедовался, сколько бы раз я не оказывался наедине с молитвами, я не был настолько счастлив с тобой, сыном Ада. Ты — моя высшая награда и идеал за который я готов заплатить ценой, что сравнится с жизнью. Чуя Накахара — мой маленький суккуб и идеал, спустившийся с небес. В этом измерении Дазай не кашлял кровавыми цветами, хотя лёгкие ещё продолжали болеть и периодически парень прислонял к ним руку, приходил в себя и вновь обращал взор на суккуба. Измученная улыбка озарила его лицо. — Прошу, мой демон, побудь со мной ещё немного. Я хочу насладиться тобой, как Ева насладилась запретным плодом. О, стань моей святой мукой, а я буду твоим апостолом… Это его личный наркотик — опиум, которым он стремился забыться. Чувства, возникшие у Осаму, не являются здоровым проявлением симпатии. Самый настоящий оплот бреда и ломки, что непременно возникнет из-за нехватки. И оборвётся пульс, и сердце станет реже биться — Осаму падёт на пол и будет стремиться достать дозу этого наркотика хотя бы в своём мозгу. Дазай медленно понимал, что пропадал от этих голубых глаз невозможного демона. Интересный цвет глаз для того, кто связан с адскими просторами. Протянутая ладонь к лику демона дрогнула навесу и опала наземь. А любимый суккуб только безразлично наблюдал за мучениями Дазая. С его лица не сходила издевательская, как казалось священнику, ухмылка. Казалось, что демон насмехается над ним. О, за что же Осаму заслужил этакого? Чем он провинился перед тем, кого сейчас до безумия любит? Он же отпустил демона, так почему Чуя так относится к нему? Суккубы бездушные твари, в чьей душе нет места даже капельки света, а тьма тёмным дёгтем расползается по всему изящному и хрупкому телу, окутанному в лёгкие одежды. Осаму восторженно смотрит на прекрасную картину того, как любимый суккуб медленно начинает приближаться к нему. Боль отходит на второй план и становится абсолютно незначимой. Галлюцинации кажутся такими реальными: сердце восторженно замирает и наблюдает за каждым движением своего благоверного демона (,) перед которым бессильна даже священная Библия. Чуя медленно опускается на колени Осаму и, закинув руки ему на плечи, смотрит в глаза. Изо рта демона не вырывается ни единого звука или вздоха. Сладкие и чуть пухлые демонические губы подрагивают лишь от ухмылки, которую Накахара не стремится спускать с прекрасного лица. И восторженно в груди Осаму замирает сладостное сердце, когда желанные уста соприкасаются с его сухими и потрескавшимися. Это и есть божий дар после святых цветочных мук, что пронзительно разрывали несчастную грудную клетку измученным кашлем. Ничего в этом мире не значит настолько фѳмного как демон напротив него. Опасно любить настолько сильно дитя ада, но разве может ли священник поступить по-другому? Дазай отвечает на сладкий поцелуй и прикрывает густые трепещущие ресницы. Если такова предсмертная агония, то прекрасна ли жизнь, в которой раньше жил священник? Никогда ещё Осаму не чувствовал себя настолько счастливым и живым как с ним. Пусть и на смертном одре… Воздуха в раненых лёгких стало не хватать, но Осаму не стремится отстраняться. Ему начало чудиться, что с этими губами он потеряет всё в своей ничтожной жизни, самую высокую награду, к которой он так долго стремился. Как же в этот момент он хочет отдаться столь желанным и чарующим грехам. Священник над пропастью из которой нет выхода — остаётся только утонуть в этом голубом омуте пронзительных глаз и сладострастных губ. Большего не нужно. Но всё-таки пришлось отстраниться. — Мой дорогой суккуб…скажи…я…умираю? — прошептал Осаму, упиваясь тонкими запястьями скользящими по воротнику рясы. Неловкие пальчики Суккуба принялись растегивать столь мешающую одежду, а на губах горела очаровательная улыбка, в которую священник по уши влюблялся. — Я должен тебя отблагодарить за то, что ты отпустил меня. Не так ли, священнослужитель? Но готов ли ты предаться столь отвратительному греху? Ах, как подло поступаешь! — К чёрту игры, Чуя, — прошипел Осаму, помогая Накахаре расстегнуть одежду. — Все мы грешны. А за ночь с тобой я готов даже продать душу покровителю ада. Ты мне нужен словно воздух. Я… Накахара лишь приложил палец к его губам. — Тссс, не разбрасывайся словами, священник. Неужели ты готов так просто отдаться демону похоти? Не думаешь, что я тебя специально очаровываю? — Пусть так, но я не хочу выходить из этих оков. Прошу, сделай эту ночь моим грехом и одновременно высшей наградой. О, дорогой демон, я прошу тебя. Дазай готов был буквально умолять Чую не останавливаться и продолжить дьявольские искушения, медленно спуская с разгорячённого тощего тела просторные одежды богослужителя. Суккуб заменяет всё существовавшее ныне для Осаму, его личная панацея, спасающая от ужасной моральной и физической боли. Он не любит Осаму, но священнику этого и не нужно: ночь с ним заменит любую любовь. Губы пьянили и околдовывали шальной разум, в то время как изящные длинные пальчики суккуба стремились спустить рясу всё ниже. Копаясь с непослушным поясом, который священник небрежно завязывал вокруг талии на два узла, Накахара тихонько фыркал. — Я и не ожидал другого ответа, священник, — суккуб усмехнулся и сжал горло священника чуть сильнее, вызывая лёгкую нехватку воздуха. — Но взамен я хочу получить всю твою энергию. Ведь ты же не думал, что всё в этом мире делается просто так? Забрать энергию? Суккубы разве питаются не только той, которую получают от секса? У Осаму, как ни странно, остались силы удивляться. Пленённый любовью разум наконец-то активировался и озадаченно перебирал весь багаж знаний об этих адских существах, но дельного ответа на ум всё никак не приходило. Размышления Осаму прервал голос Чуи, который словно прочитал его мысли. — Энергия любви вкуснее чем от похоти. — он усмехнулся и скользнул рукой по шее, невзначай задевая чувствительный кадык. — Тем более та, что обращена к самому демону. Да ты просто лакомый кусочек для меня, Осаму Дазай. Из этих алых уст с белоснежным рядом острых зубов звучит имя священника. Сердце бешено забилось, а разум вновь ушёл в небытие. Сейчас для Осаму существовал только этот маленький любимый демон, который собирался облегчить мирские страдания и отпустить истерзанную душу на волю. Он закрыл глаза и усмехнулся. — Я прошу тебя, мой демон, сделай это как можно быстрее… Суккуб лишь усмехнулся нетерпеливости своей жертвы. Что ж, если он действительно попросил, то чего же медлить? Как прекрасен умоляющий раб божий о сладострастной неге. Губы похотливого демона бережно накрыли шею священника, очерчивая контур выпирающего кадыка. Медленно поцелуи спускались то на ключицу, то поднимались выше, покрывая влажной дорожкой белоснежную тонкую кожу через которую в некоторых местах проступали венки. С губ Дазая медленно сорвался стон, на что Чуя только усмехнулся. — Что, нетерпится слиться со мной воедино? Потерпи, мой дорогой священник. Я буду нежным. С Осаму медленно спадала одежда, которую суккуб похотливыми и быстрыми руками ловко расстёгивал. И вот Чуя на какое-то время остановился. Ослабевший под ласками и томительным ожиданием запретного удовольствия Осаму даже поначалу не сообразил, что рыжий демон, какое-то время назад копавшийся с его церковной рясой, вместо этого изучающе смотрел своими невозможными глазами в его. Дазай утопал в этих пронзительных голубых омутах, вонзающихся раскалёнными иглами в самую душу. Неспособный долго выдержать взгляд любимых очей, Осаму отвёл взгляд: — Ах, Чуя… Не понять тебе, дитя ада, всю сущность священной одежды, — прошептал он, стараясь не обращать внимания на возвращающуюся боль в ослабленные лёгкие. Возбуждение создавало напускное облегчение через которое болевые ощущения некоторое время не проходили. — Давай помогу. — предложил Осаму и вновь согнулся от пронзительного кашля. Цветочная болезнь просочилась даже в его иллюзию. И вот на земле вновь лежит яркий бутон огонька. Суккуб тут же заметил его и поднял нежный рыжий цветок с пола. — Значит, цветочная болезнь? — невесело усмехнулся он. — А я и не думал, что ты настолько сильно умудрился влюбиться в меня. У нас осталось слишком мало времени, ты действительно хочешь потратить свои драгоценные секунды на ночь со мной? Как же иногда суккуб невозможен! Сколько раз ещё нужно Дазаю молить о грешном?! Какой позор демон похоти хочет увидеть ещё? У священника явно начинало заканчиваться терпение. Собрав последние силы, парень потянул на себя демона и стянул с него верхнюю одежду, оголяя тонкость и остроту ключиц и розоватость чуть выпуклых сосков. Его тело…такое поджарое и притягательное. Пьянящее до невозможного. Отвратительно понимать, что это тело не принадлежит целиком и полностью Осаму. Хотелось прижать Чую к себе и бесконечно одаривать яркими засосами и поцелуями. Но эта ночь станет последним для Осаму, что болен этим парнем и стремится упасть и утонуть в этой глубокой бездне. Смерть никогда не пугала Дазая, а сейчас она звучала как освобождение от мучений и страданий в обмен за великолепную награду. Стоит ли страшиться неминуемого? Суккуб податливо помогал Дазаю стягивать с себя одежду. И вот, когда оба парня были обнажены, Чуя на время отстранился и вновь окинул взглядом худощавое тело перед собой. Болезнь сжирала священника: в межреберных промежутках виднелись многочисленные ссадины, через которые грозились пробиться ростки огоньков. На секунду холодное сердце беспощадного демона дрогнуло. Страдал так сильно Осаму из-за него, а его израненная и брошенная бездомным котёнком душа жалобно жалась к созданию неспособному на светлые чувства. Хах, Чуя, да ты грозишься размякнуть. Боле не отвлекаясь на пустые думы, суккуб медленно слился с Осаму в одно целое, заставив тело перед ним болезненно содрогнуться и принимать Накахару в себя. Стон боли сорвался с губ Дазая — до этого момента парень никогда не занимался подобным. Вот впервые тело его податливо принимает в себя то, что в последующем доставит большое удовольствие. Стоит только потерпеть… Постепенно боль отошла на дальний план, и священник смог расслабиться. Наслаждение и удовольствие постигло и утащило в свои пленительные сети с головой. — Ах… — Осаму приоткрыл рот и тяжело выдохнул. — Я не думал, что это… настолько хорошо… мха… Чуя не смог скрыть усмешки. Слегка толкнувшись, он выдохнул и прикрыл глаза. Мысль о том, что он, демон, сейчас лежит и заставляет священника стонать, приятно льстила. Интересно, куда попадают после смерти гомосексуалы? Во всяком случае, Чуе так казалось, уж точно не в рай. — Ах ты, сукин грешник, — прошептал на ухо Осаму Чуя, опаляя мочку горячим шёпотом. — Гореть тебе адским костром, нарушитель заповедей. — И пусть…я хочу этого… Чуя… За наслаждением и бесконечно тянущемся блаженством Осаму совершенно потерял счёт времени. Сколько же времени прошло с тех пор, как суккуб наконец-то излился в него, и, позволив Дазаю достичь пика, теперь лежал рядом и поглаживал взмокшие волнистые пряди волос. Демон не говорил — он лишь молча продолжал ласкать волосы то и дело переходя на лицо и обратно. Это последние минуты жизни священника, пусть получит наслаждение от них. Наконец, когда к Осаму хоть немного вернулась способность соображать и трезво оценивать обстановку, Чуя навис над ним. Вновь вернулось ханахаки — Осаму, пару раз надрывно кашлянув, испустил на землю очередной соцветие огонька. Это, естественно, не укрылось от демона, что тут же цепкими пальцами подхватил цветок себе. Осаму, не способный вымолвить и слова, завороженно наблюдал как Чуя осторожно счистил кровь с лепестков, а после чего умело вплёл растение в свои огненные пряди. Как же красив Накахара с цветком в волосах. Верной будет старая добрая поговорка: «подлецу всё к лицу». Медленно приблизившись, Осаму возложил ладонь на его лицо, бережно оглаживая полуприоткрытые хитро улыбающиеся губы и тепло улыбнулся. — Я понимаю, что недолог мой час. Но позволь мне последний раз упиться твоими восхитительными губами. Пожалуйста, мой маленький пленитель. — Я удивлён, что ты можешь стоять после совершённого соития. Судя по твоим лёгким, тебе действительно осталось недолго, — в голубых глазах, казалось, даже блеснуло сочувствие. Но способны ли адские отроки на такое? Если и так, то Осаму видел невероятное. — Что ж. По доброте душевной, я могу тебе даже помочь. Белозубая хитрая улыбка озарила его лицо. Осаму даже не шелохнулся, когда пальцы Суккуба скользнули по белоснежной шее не скрытой подрясником и слегка сжали в цепкой хватке. — Для всех них твой уход из жизни будет выглядеть как законченное самоубийство. Да, я понимаю, что у вас это грех даже больший чем сладострастие, но большего я предложить не могу. Ты погибнешь безболезненно, священник. Это я тебе обещаю. Перспектива неизбежной смерти уже давно не была для Осаму чем-то невероятным. Он и так знал, что старуха с косой ходила с ним бок о бок, и вот-вот силилась наконец-то завершить ритуал, прервав земные отвратительные муки. Цветочная болезнь медленно съедала его тело, так не лучше ли будет закончить жизнь от цепких и любимых рук его красивого демона, нежели от страшной агонии? Жизнь после смерти не страшила Осаму — ему было горячо всё равно на то, что будет дальше. — Видели бы меня мои бывшие братья и сёстры, что воспитывались со мной при одной церквушке, клялись даже после смерти прислуживать богу и ходили по столь известным и знакомым до тошноты дорогам в православную гимназию, — уверенный голос Осаму даже не дрогнул. Он вымученно улыбнулся и прикрыл глаза уложив голову на мраморный, как ему казалось, пол. —Засмеяли бы за такую доверчивость к похотливому и развратному. Они наверняка до сих пор чтят каждый священный праздник и соблюдают великие посты, читая затёртые библейские страницы. Но я пошёл к тёмной стороне ещё в момент влюблённости своей в тебя, мой милый суккуб. И я не хочу останавливаться на половине пути. Я буду счастлив умереть рядом с тобой. — Мы договаривались об этом с тобой перед тем, как предаться плотским утехам, и, если твоё решение не изменилось, то готов ли ты погибнуть сейчас? — Только если от твоих рук, дорогой Чуя. Мысленно Осаму уже давно приготовился к кончине. Сейчас должно произойти то, что называется конечным привалом у странствующего путника. А у священника особо нет выбора: лучше испустить последний вздох под руками возлюбленного адского ребёнка, чем умереть в мучительной агонии от цветочной болезни. В обоих вариациях смерти всё равно причина за Чуей. Ладонь демона скользнула от прядей по лицу и на шею, поласкала мягкими касаниями кадык и задержалась пальцами на подбородке. Чуя медленно оторвал Осаму от земли и приблизился к его губам, застывая буквально в миллиметре. — Это будет не больно, дорогой священник. Ты уйдёшь быстро. Я об этом позабочусь. Губы суккуба слились с устами священника в последнем поцелуе. Это прикосновение должно стать смертельным для Дазая — Чуя медленно выкачивает из него жизненные силы. Осаму не задыхался, нет. Он просто чувствовал то, как медленно слабеет и истощается его тело. Глаза закрылись, а сил думать не осталось. Последней мыслей перед тем, как мозг раз и навсегда отключился, было: «Я не жалею о произошедшем. И до безумия люблю своего сладкого убийцу…» *** Мёртвое тело Осаму Чуя оставил в той же церквушке, где они впервые познакомились. Заботливо уложив труп, он несколько раз рассёк в разных местах вены Дазая, обнажая ещё не остановившуюся в жилах кровь, что слабой струйкой стекла по его ладони. Картина действительно походила на то, что священник просто вскрыл вены — совершил ещё больший грех. Или гомосексуальные отношения в религии, что исповедовал Осаму, возбранялись даже больше чем самостоятельный уход из жизни? Чуя никогда до конца не понимал верующих и не вряд ли когда-то поймёт. Как можно на протяжении многих лет отказывать себе в земных удовольствиях ради какого-то человека и молиться ему на коленях, выпрашивая пощаду и счастливую жизнь? И, если бы не суккуб, то Осаму продолжал бы жить такой же скучной жизнью? Так много вопросов и так мало ответов к тому, чьё лицо даже после смерти остаётся улыбающимся и светлым, хоть и лишенным всех красок жизни. Медленно поднявшись, Чуя направился к выходу и в последний раз взглянул на упокоившегося непослушного сына божьего. Интересно, там, где он сейчас, Осаму хоть немного хорошо? Хотелось бы надеяться, что в аду с ним будут обращаться хотя бы нежнее чем с другими вечными пленниками, что вынуждены купаться в мучительном жерле горящих котлов до скончания веков. Уходящий суккуб ещё не догадывается, что не сможет забыть этого священника ещё долгие годы, возвращая свои думы каждый раз к нему одному. Ярким карим глазам и сладостным устам, что не были похожи ни на одно дорогое вино. Заманивая священника в свои сети, Чуя не догадался, что упадёт в конце-концов туда сам…

***

Похоронили молодого священника под ивой прямо за породнившейся и знакомой ему с малых лет церквушкой. И через много лет эта хладная могила продолжала бы казаться полностью забытой, если бы не алые сгустки крови на холмике и шоколадные орхидей, появляющиеся там постоянно. Кто-то пламенно любит эту упокоенную душу, что долгое время верна была богу, покорно прислуживая и соблюдая известные с создания религии заветы.И не будет известно поднебесному миру как и отчего ушёл из жизни здоровый и улыбчивый богослужилец. Верным своему делу и необщительным юнцом, что предпочитал лишний день посидеть за религиозной литературой — таким запомнили Осаму Дазая современники. Огоньки, что срывались с губ священника — признак приворотной любви, что вытекло последствием магии суккуба. И только дьявольское отродье ныне страдает от неразделённой истинной любви…