Искусство саморазрушения

Смена заканчивается как в тумане. Люди-пиджаки за столиками что-то заказывают, говорят с ним, улыбаются. Делают вид, что счастливы. У Джисона на это внутри есть только самоирония. Ему не грустно и не обидно — просто смешно. Больше нет смысла копить на следующий поход в бар, нет смысла теплить сердце надеждами. Как и работать здесь. Неприятно, что всё закончится именно так. Его история любви, что не успела добраться даже до вступления. Взгляд время от времени всё же возвращается к треклятому столику. Непроизвольно, сам по себе. И Хан поддаётся. Наблюдает, когда проходит мимо, из-за барной стойки, когда обслуживает других посетителей. Взгляд сам собой находит нужного человека. Его притягивают широкие лопатки, покатые плечи и родинка-капля на носу. Издалека не видно, но парень знает, что она есть. Как невесомое воспоминание о том, что было. Об их близости, которую, судя по всему, только Хан считает важной. Заблуждается. Джисон видит как улыбается Ли Ноу, отвечая другому на флирт. Он спокойный и уверенный, каким был в их первую встречу. В руке — бокал шампанского, на лице мягкая улыбка, а в глазах то, что Хан хочет видеть в последнюю очередь — вожделение. Всем очевидно, для чего двое взрослых людей встречаются вечерами в ресторанах, и чем это закончится. А Джисон не верит до последнего. Он знает, что скоро нужно подать им блюда, но подходить к столику совершенно не хочет. В перерывах Хан болтает с другими официантами и непутёвым барменом. Совместные шутки о завтрашней вечерней смене, где не выживет никто, обсуждение гостей полушепотом, беззлобные подколы — всё это помогает отвлечься от самоунижения и раздумий. Он бегает от столика к столику, игнорируя тот самый. Восхваляет медлительного повара, что готовит роллы уже добрые тридцать минут, и внутренне радуется возможности отложить неприятное на последний момент. Дорогой алкоголь вскрывается умелыми руками, разливается пузырьками по чужим бокалам, а Хан опустошает голову. Получается скверно, но работа руками хотя бы заставляет сосредоточиться. Вечер тянется непозволительно долго, и парень успевает провалиться в самого себя. Что там гости, тарелки и вечное «Добрый вечер! Что будет для вас?», если в голове пустота? Она топит вопросами, ответы на которые Хан знает, но никогда не произнесёт. Разве ему в жизни не хватало проблем? Идеальная учёба, только ради стипендии, отсутствие денег — как постоянство, отвратительные отношения с родителям. Стереотипный студент из фильмов, не меньше. Только в фильмах всё это не кажется дикой страшной рутиной, совсем наоборот. Это часть молодости, трудности взросления, с которыми герои справляются на раз-два. А Хан не справился. Как и не справился с собственными чувствами, которым позволил цвести и множиться внутри. Влюблённость. Его влюблённость. Тревожная, странная, безосновательная абсолютно, но отчего-то очень трепетная. Она манит домыслами и щекочет воображение, заставляет надеяться. А потом давит реальностью, кроша сердце. Осколки-бритвы колят Хану где-то за рёбрами. Больно так, что временами перехватывает дыхание. Вдох-выдох. Осколки приживутся или при желании их можно достать. Но это потом. А сейчас ему тяжело. Он растерян и напуган своими же реакциями на другого человека. Такого, до смешного, никогда не было, либо оно оставалось без должного внимания. Но на этот раз почему-то зацепило. Крюком за рёбра и на верёвки под потолок. Почти что распятие. За тем столиком всё ещё двое — симпатичный коренастый парень и его божество. Ханово божество. С холодным взглядом, но обжигающими ладонями, реальное, но недоступное. Оно наблюдает — Джисон чувствует чужой взгляд между лопатками, хоть списывает это на «показалось». Сам же готовится подавать им заказанное. Парень берёт поднос — казалось бы, с толком, с расстановкой, уверенно, а руку всё равно предательски ломает дрожью. Так знакомо, но будто впервые. Он не боится за сохранность блюд — всё равно донесёт, однако боится за себя. Чуть-чуть и треснет, втыкаясь частицами в окружающих. Когда Джисон оказывается у столика, балансируя с хрупкими тарелками и собственным сердцем, последнее ухает и падает мёртвой птичкой на дно. Парню хочется думать о том, в какое конкретно дно упала его душа, хочется исчезнуть отсюда, раствориться в мыслях и никогда больше не прикасаться к реальности. К его собственному сожалению, реальность тянется сама. Она снимает тарелки с подноса и улыбается, оголяя слегка выпирающие передние зубы. Цапнет? Возможно. Но отчего-то лишь смотрит. Чётко в зрачки, пытаясь отскрести от стенок внутренности. Хан подкоркой осознает, что пялится в ответ в чужие влажные глаза. Считает ресницы и моргания. Не дышит. Чувствует пальцами лёгкий, опустевший поднос, слегка шершавый от царапин и сколов. Залипает. Вокруг мир — живучий, изменяющийся; он движется, множится, разрушается и строится заново, но Хану нет никакого дела. В его собственных зрачках отражается большее. Целая вселенная чужих тёмных радужек с миллиардом искрящихся пятнышек-звёзд. И как будто становится легче. Словно этот взгляд глаза-в-глаза всё объясняет и просит прощения. Словно нет никаких коренастых симпатичный парней, сидящих за этим же столиком и подноса в руках тоже нет. А Хан совсем не официант, которого ломает как подростка от безответственных чувств. Только они. Обида, что скомканной тряпкой лежала в лёгких, расправляется в белый флаг. Хан сдаётся. Капитулирует от невозможности осознать происходящее и самого себя. Со стороны он выглядит провинившимся ребёнком: ссутуленный, неудобный, готовый вот-вот снова развести сырость. А внутри спекается органами от открытого ответного взгляда. Через вакуум, спустя секунды, парень слышит чужое покашливание, словно кто-то рядом недоволен происходящим. Джисон отмирает, разрывая кроваво-красные паутинки, связывающие их с Ли Ноу. Места отрыва щиплет кислотой-осознанием, приводя в чувство. Точно. Он никакой не ребёнок, даже не подросток, а просто официант, обслуживающий знакомого посетителя и его возможную пассию, ничего такого. Как назло, противореча и поддаваясь сердцу, мозг подкидывает в топку картинки с неприличным содержанием. Чужие прикосновения губ, кончиков пальцев к прекрасному телу, что Хан смог ощутить и запомнить с мельчайшими деталями в тусклом свете барного туалета. Бар. Circus. То самое место. Незаурядное, ослепляющее, полюбившееся богачам, с дорогими коктейлями и танцорами. С атмосферой вечного праздника, оглушающей музыкой и Ли Ноу. Говорят, что место встречи изменить нельзя? Верно. Джисон на своей шкуре ощутил, какого это. Дважды. Словно судьба, в которую Хан не верит из принципа, решила на нём отыграться. За своевольность, безответственность и неверие. За то, что посмел прикоснуться к божеству. Хан наконец переводит взгляд в сторону звука, продолжая чувствовать чужое внимание. По левую сторону его встречает уже неприкрытое недовольство: тёмные брови сошлись у переносицы, а губы сжаты в линию. Становится ясно — чаевых он сегодня не дождётся. — Спасибо, молодой человек, можете идти, — голос парня искажается гневом, и Джисону должно быть стыдно, но он не ведёт и бровью. Снова поворачивается к божеству и, опуская пустой поднос, интересуется: — Вам принести что-то ещё? — он смотрит уже спокойно, сдерживает чувства хлипким замком и совершенно игнорирует коренастого парня слева. Ли Ноу лишь качает головой, принимая вызов. Сколько они ещё будут играть в гляделки, Хан не знает, но чувствует, что это будоражит обоих. Он видит в чужих зрачках блики света и собственное отражение словно в зеркале — по ту сторону лишь тёмная искаженная оболочка, замыкающая сердцевину. Кашель повторяется снова, и первым на звук поворачивается Ли Ноу, в очередной раз ломая их «связь»: — Чанбин, уверен, что больше ничего не хочешь? — и парень снова стреляет глазами в Хана. Ждёт реакции. Первым оживляется, как неудивительно, тот самый Чанбин. Некий парень, кого Джисон мысленно окрестил симпатичным и коренастым, резко приобрёл имя. Он подбородком качает в сторону шампанского, мысленно прося повторить. Вот и всё. Игра закончилась, толком не начавшись, а смыслы, которыми Хан напитал чужие искрящиеся взгляды, рассыпались в полную чепуху, оставляя после себя лишь горький привкус разочарования. В очередной раз. Он опускает взгляд вместе с головой, кивает медленно и делает шаг назад, отдаляясь. Нет. Шампанское им принесёт уже кто-нибудь другой. Сегодня Джисон не понимает сам себя: он и ребёнок, и подросток, и нищий официант, для которого походы в Circus сродни полёту в космос. На самом деле он просто глупец. Глупец, отчаянно влюбившийся в неподдельное божество, совершенно позабывший одну понятную каждому истину: любовь всему божественному противоестественна.