Искусство саморазрушения

— Зачем ты здесь? А в глазах смотрящего не красота — удивление. И где-то на задворках, осознание. Феликс тоже смотрит: упёрто, настойчиво, больно. Но терпит и продолжает вырезаться в чужие зрачки. Надеется, что Хёнджин его не поймёт или сделает вид, просто сведёт тему на нет. Внутри тревога щиплет органы поздним сожалением. Зря сказал. — В каком плане? — фразу режет нервным смешком, как будто Феликс в точку попал. Глазами раздел до внутренностей и добрался до самого ценного — мыслей. Окурок летит вниз на сырую землю вместе с решительностью. Бармен тушуется. Вот же, идеальная возможность, которую он искал долгие месяцы, лежит на ладони, ждёт пока ей воспользуются. Но слов не находится. Все они, жужжащие в голове, множащиеся, резко теряются, возвращая вакуум. — Ты нормально? Феликс? — Хёнджин тоже теряется, не зная, что и думать. Сам же вызвался проводить, а ради чего? Ради крупиц времени, что они провели якобы вместе? Но бармен будто не здесь совсем; плавает в пространстве, лишь секундно возвращаясь в реальность. — Что-то случилось? — Не надо вести себя так, словно.. — Феликс подрывается с карусели, одновременно с опавшим на плечи капюшоном. Больше не в силах держать себя в руках. — Словно? — Словно мы с тобой друзья. Нет. Не надо быть милым и обходительным, не надо заботиться обо мне или делать вид, что заботишься, — слёзы должны были кончится ещё ночью, на работе, но глаза почему-то снова на мокром месте, а в душе на вдохе трепещет и рвёт так, что лучше не дышать вовсе. — Мы с тобой никто. — Он поднимает глаза к собеседнику, делая акцент на словах, — Ты мне никто. И не нужно притворяться, будто всё знаешь. — Но я не знаю, в этом и.. — Перестань врать! — тихий плач режет хриплым криком, — Ты и так смешал меня с грязью. Четыре года я потратил на то, чтобы забыть тебя и всё произошедшее, — Феликс уже не пытается скрыть лицо. Пусть ядовитые слёзы стёрли тональник, пусть ветер морозит уши, от правды намного больнее. — Я сбежал так далеко, как только смог, в надежде, что больше никогда не вспомню о твоём существовании. Но вот ты снова врываешься в мою жизнь, переламывая кости, и ведёшь себя так, будто ничего не помнишь. Его голос дрожит, отражается эхом от бетонных коробок. Смешивается с шумом редких машин, пением птиц, что уже успели проснуться, и только спустя долгие секунды возвращается. А Феликс, наконец, осознаёт, что говорит. Кому он это говорит. Смотреть в лицо собеседнику (или, скорее, слушателю), совершенно не хочется. На смену сжирающей лёгкие обиде приходит сожаление. Всё снова зря. Нет смысла пытаться донести что-то человеку, которому это не надо. Который этого, возможно, и не заслуживает. Не заслуживает переживаний, мыслей и тем более той тревоги, что зияет на пальцах бармена сцарапанными кутикулами. Зато внутри становится глухо. Голова мягко пустеет, а привязанные к ногам кандалы рассыпаются. Больше никаких чувств или эмоций. Опустошение — и есть его эмоция. Феликс наконец выдыхает. Вода в глазах успела застыть кусочками льда, в горле першит, но единственное, что сейчас хочется парню — дойти уже до дома и растаять в ворохе одеял. Уснуть с надеждой, что всё происходящее — фантазия воспаленного мозга, да и только. Что бармен не стоит сейчас посреди детской площадки, что не сжимает до бела собственные костяшки. Не слышит чужой разочарованный выдох. Он ощущается теплотой на ладонях, а значит — вполне реальный. Как и Хёнджин, который вместо ответа лишь смотрит, а в глазах — уже знакомые Феликсу льдинки. Воздух больше никто не сотрясает. Так и застыли: растерянные, по колено погружённые в отчаяние, жалеющие сами себя. Феликс — из-за неожиданно восставшего прошлого, Хёнджин — от полнейшего непонимания. Что вообще произошло? Почему его отчитывает какой-то парень из бара? Безусловно симпатичный, выделяющийся не только чарующим голосом, но и прекрасным лицом, как оказалось, веснушчатым, но по-прежнему малознакомый. Они ведь не встречались раньше? Танцор тоже поднимается с трубчатых перил карусели, почти не чувствуя землю под ногами. Она плывёт вместе с окружением, но парень не уверен, что виной этому — соль в глазах. Таких совпадений не бывает. Соль крошится, а в зрачках как в слайд-шоу всплывают размытые картинки. Родные худые руки, плоский живот, солнечно-медовая кожа, совсем без веснушек. Тёмные прямые волосы. Собеседник же — полная противоположность. Лицо, возможно виной всему недосып, белое, как и кисти рук с паутиной синюшных вен. Волосы вьются, отливают золотом на свету всходящего солнца, путаются ветром. И куда не посмотри — везде, словно созвездия, скопы чернильных пятнышек. На лбу, щеках, кончике носа, на веках. Хёнджин водит глазами от одних черт лица к другим, сопоставляя с отрывками из памяти. Всё не то. Ни одного совпадения. Но, возможно, глаза? Он видел их миллиарды раз в прошлом, частенько засматривается сейчас, но разве это одно и то же? Парень сглатывает, наконец решаясь. Но Феликс смотрит в сторону, встречает утренние лучи, будто ждёт чего-то, не давая возможности проверить догадки. Его волосы вьются сильнее потоком ветра, а губы дрожат. Не факт, что от холода. Но Хёнджину нужно понять. Жизненно необходимо узнать правду. Он подходит ближе, сомневаясь, боится спугнуть момент и бармена. Последний решающий выдох — подготовка, и морозные ладони сами тянутся к чужим впалым щекам. Пальцы ломает, а Феликс дёргается от прикосновений, не желая здесь находиться. Хватается собственными руками за запястья, тянет назад, хаотично цепляется взглядом за окружение. И видит. Хёнджин выглядит настолько выдохшимся и избитым, словно они не гуляли, а участвовали в боях без правил. Не важно, что собственный дом совсем близко — рукой подать, что в такое время бармен обычно уже спит. Важен лишь вид человека напротив, его растоптанный скорбящий о прошлом взгляд. Они, наконец, встречаются глазами. Танцор чувствует под пальцами обжигающую кожу, мельком замечает всё ещё дрожащие, налитые краснотой губы. Но смотрит в зрачки. В тёплые карие радужки, что мерцают солнцем даже в темноте. Глаза, хоть и покрасневшие от слёз, всё такие же прекрасные, как раньше. Как в прошлом. Родные. Картинка меняется и Хёнджин видит те же глаза. С лопнувшими на белках капиллярами, наполненные водой, отчего блестящие в свете тусклого ночника. Ненавидящие. Они смотрят в ответ с разочарованием, проклинают, пробирают до костей. Хёнджин задыхается. Выныривает из толщи воспоминаний, отцепляя от Феликса руки. Они дрожат, как и сердце внутри, что пробивает грудную клетку. Нет-нет-нет. Танцор понимает, что не может сделать вдох. Горло сдавило непрошеными чувствами, что были похоронены, но остались внутри. Они, наконец высвободившись, затопили нутро, и теперь проливаются через край водой из глаз. Хёнджин хватается за собственные волосы, а взглядом ищет точку опоры. Что там нужно делать при панической атаке? Называть предметы рядом? Отлично. Но рядом только Феликс и его брат-близнец из воспоминаний. В голове — голос. Громкий, осуждающий, истеричный, он расходится эхом внутри черепа, крошит остатки сердца словами. Больно-больно. Очередная попытка втянуть воздух — снова провальная. Лёгкие, по ощущениям, атрофировались — ноют и не могу раскрыться, а вместо вдоха только сухой, дерущий горло хрип. Хёнджин бегает взглядом по земле: всё размыто, как на камере старого телефона. Всё в пикселях. Парень перетягивает руки на горло, в очередном приступе кашля. Мозг выдаёт ошибку без кислорода, пускает в кровь адреналин. Так и до обморока недалеко. Когда плывущая картинка перед глазами начинает уходить в темноту, Хёнджин чувствует чужие руки на своих, сдавливающих шею. Тёплые. Они гладят по костяшкам, касаются шеи, и медленно, с опаской, будто заботливо, спускаются к плечам. — Хёнджин, я здесь! Посмотри на меня, слышишь? — одна из ладоней накрывает лоб, — Дыши, пожалуйста, дыши медленно. Всё хорошо, я тебя не брошу! — танцор чувствует хаотичные касания и наконец улавливает голос. Тревожный, поломанный хрипами. Он прямо здесь, в сердце, в голове, но не выдумка ли? Парень поднимает глаза — не выдумка. В радужке отражается Феликс. Он паникует, плачет без остановки, совсем реальный, отчего-то беспокойный и такой заботливый. Лёгкие раскрываются от вдоха. Дрожь не проходит, но окружение постепенно становится чётким. Хван продолжает жадно дышать, боясь, что снова потеряет эту возможность. Он хватает ртом воздух, в попытках получить больше кислорода. Больше жизни. Мысли в сознании рассасываются, оставляя последнюю. Его жизнь одна. Яркая, чрезмерно чувствительная, почему-то теперь с веснушками, прямо напротив. Его жизнь — Феликс.