Невиновен

Пятнадцать

Возможно, Дазай готов признать, что он не ненавидит Чую. Возможно, он готов признать, что их отношения немного странные. Возможно... Возможно, Дазай иногда смотрит на Чую и понимает, что смотрит он слишком долго. Нельзя так долго смотреть на того, кого ненавидишь. Тем, кто ненавидят друг друга, вообще многое нельзя, но они почему-то это делают. Иначе почему они спят в одной кровати на миссиях в других городах? Иначе для чего все эти: «Я ненавижу тебя»? Иначе, если они не ненавидят друг друга, то... То всё бессмысленно. Иначе это обретает новый смысл, который Дазай принять не готов. Но Дазай чувствует: смысл этот скоро постучится в дверь. Пройдёт рядом, прямо перед его носом. Пролетит пулей, заденет лишь чуть-чуть, лишь осознанием, но Дазаю хватит. Единственное, чего Дазаю не хватает – это прикосновений Чуи. Он никогда не признавал, но это приятно. Приятно смотреть на Чую, краснеющего от гнева, когда Дазай касается его щеки. Приятно касаться, думать «Невероятно» и идти дальше, будто всё в порядке. Не в порядке ничего. Всё очень плохо. До ужаса кошмарно, и Дазай ничего с этим сделать не может. Дазай уже как полгода ничего не может с этим поделать, но думает, что ничего и не надо. Возможно, всё не так уж и плохо. Вся надежда его висит на том, что Чуя его ненавидит. Надежда висит, болтает ножками, болтает бессмысленную чепуху, заговаривая Дазая и отвлекая от главного. Но надежда эта теряется. В прятки поиграли, удачно так. Скоро Дазай совсем потеряет её из виду, и надежды больше не будет ни в его сердце, ни перед глазами, вообще нигде. Шансов не будет тоже. Хотя с шуточками Чуи Дазая самого скоро не будет. Когда они только познакомились, Дазай не думал, что чуины шутки будут лучше его. Даже предположить не мог. Но сейчас Дазай считает, что ему стоило передумать. Пересчитать, перевести, передохнуть. Жалко задохнуться от резких эмоций, когда он увидел Чую ещё впервые, ещё когда он наступил на него. Шуточки у Чуи не смешные. С каждым днём они становятся всё хуже. То: «Дай мне свою руку, а то тебя опять на задании зашибут первым». То: «Я не виноват, что нам выделили один номер... И нет, я не буду спать на диване, ублюдок, двигайся к краю». То: «Вот, придурок, ты мало ешь, и... Блять, просто возьми и не сдохни от голода». То на шутки Дазая вроде «Хочешь, я буду спать сегодня с тобой?», «Хочешь пойти сегодня в бар вместе и разнести его?», «Хочешь, я поставлю тебе засос?» отвечает: «Как хочешь, идиот». И это всё неправильно. Дазай не должен ощущать себя так странно, когда Чуя выходит из ванной, чтобы забрать одежду. Дазаю нельзя хотеть взять его за руку. Дазай не может хотеть обнять его, пока Чуя лежит на другой стороне кровати, уставший после миссии. Дазай быстро решает, что это гормоны. Лет через пять это пройдёт. Лет через пять он перестанет так реагировать на присутствие Чуи и на его несмешные шутки. (Шутки у Чуи и правда не смешные). Наверное, Дазаю стоило открыть курсы «Как шутить так, чтобы Вашему партнёру было смешно». Смешно, а не, ну, знаете... Не чтобы Ваш партнёр чувствовал себя странно. Не чтобы ему было в Вашем присутствии до глупости жарко. Не чтобы Ваш партнёр думал о Вас и утром, и вечером, и ночью в кровати, когда он совершенно один, но один быть совсем не хочет. Чуя же хотел пойти на курсы «Шутки для глупых Чиби», но завернул не туда и попал на «Флирт для чайников». «Флирт для чайников: заварите чай своему партнёру и удивите его. Предложите партнёру пойти в онсэн только вдвоём, и заваритесь там вместе: один от перегрева, а второй пока смотрит на перегрев и обнажённость первого». «Флирт для чайников: будьте настолько горячим, что Ваш партнёр не сможет отвести взгляд во время битвы и словит пулю, которую Вы будете потом доставать». «Флирт для чайников: пусть партнёр доведёт Вас до кипения, а потом доведёт Ваше полубессознательное тело до базы». «Флирт для чайников: позовите его в ту самую аркаду, в которой один из вас должен был стать собачкой другого». Только вот Дазай осматривается – собак нет. Смотрит на Чую, чувствует – верность есть. На себя он смотреть не решается. Мало ли что увидит. Сжимает в руке мороженое, купленное Чуей – он знает, какой вкус любит Дазай. Только вот Дазай не знает, зачем Чуя купил его. Дазай хмурится. Наверняка оно отравлено. Может, Чуя тут в Белоснежку решил сыграть. Жестокий, однако, способ убить Белоснежку. Правда, он ещё не знал, что убивать его будут кое-чем другим. Или спасать. Спасти Белоснежку по-доброму, видимо, нельзя. Есть только жестокие способы. Дазай поворачивается в сторону автоматов, думает, за каким они сегодня будут сидеть. Сидеть близко, сидеть рядом, сидеть так, чтобы руки касались, а ноги совсем чуть-чуть – и фатальное соприкосновение коленом. Дазай чувствует, что любой взгляд на Чую сейчас будет фатальным. Чуя же глядит перед собой, отводя взгляд от Дазая, хмурится, одёргивает воротник рубашки. Всё это непривычно. Дазай редко видит Чую таким. Возможно, мороженое действительно отравлено. – Эй, Скумбрия, – слышится со стороны Чуи. Голос его звучит приглушённо, низко до приятного звона в ушах. Ниже сейчас только Чуя, а хотя... А хотя нет. Дазай с опасением замечает, как Чуя придвигается, поднимается на носочки, и он слишком, слишком близко к его лицу. Теперь Чуя не настолько низкий. С этой близостью в Дазае изничтожаются все мысли. С таким расстоянием, которого между ними нет, мысли появиться и не могут. Чуя громко вдыхает, набирает в лёгкие воздуха, а потом... А потом Дазай умер. Дазай не виноват, что Чуя коснулся губами его щеки. Возможно, он виноват лишь в том, что ему хотелось повернуться так, чтобы чуины губы мазнули не только по щеке. Но вину он не признает, хоть суд вызывай. Хоть «Вы признаётесь виновным», хоть «Ваше наказание – смерть». К нему не прикопаешься. Дазай вообще не хотел этого, его заставили. И сердце его тоже заставили биться так сильно, и щёки покрыться еле заметной розоватой пылью тоже, и вообще он себя так странно почувствовал только потому, что его заставили. Дазай не виноват. Это Чуя. Это всё Чуя. Это из-за Чуи он не знал, что ответить, это из-за него у Дазая в горле застряло липучее: «Таким нужно заниматься только после свадьбы, Чиби» Прилипло намертво. Совсем не отодрать. И в памяти всё ещё свежо то, как они победили Рембо. Руку жжёт всё так же нещадно, как когда Чуя держал её. И Дазай ведь тогда предательски чувствовал – не отпустит. Он не отпустит, даже если Дазай будет вырываться, но... Но Дазай не будет. Дазай тоже не уйдёт. Он не отпустит, и ему будет жечь руку, щёки его будут сгорать, место поцелуя будет поджигаться керосином. И Дазай бы убежал, просто в сердце теперь то же самое.

Шестнадцать

– Чиби мог бы пойти и сам, – неуставаемо жалуется Дазай. Сзади него ни звука, но Дазай чувствует, как Чуя начинает сползать. Он обхватывает его покрепче и закидывает выше, стараясь удержать на своей спине. Руки Чуи, перекинутые через плечи Дазая, неудобно двигаются из стороны в сторону при каждом движении. Дазай фыркает и старается сдуть прядь волос со своего лица. Прядь не сдувается. Видимо, придётся потерпеть. Дальше он идёт в мрачном молчании. Чуя молчание это не решается прерывать. Не то чтобы люди в бессознательном состоянии способны на такое. Но это странно – ощущать присутствие Чуи и не слышать его самого. Чую обычно слышно с соседней улицы. Хотя, теперь ему всегда слышно Чую – трудно не услышать то, что он кричит из соседней комнаты. В их квартире. В квартире, в которую их подселил босс, сказав что-то вроде: «Булыжник шлифует булыжник». Невъебенная огранка, считает Дазай. Обычно они шлифовали друг друга мочалками по спине – после миссий не всегда находились силы и сознательное состояние, и поэтому они находили глубоко в себе заботу на такие мелочи. Возможно, у Дазая в этих мелочах были корыстные цели. Возможно, в диапазоне этих корыстных целей были руки Чиби. Или его обнажённая шея. Или в принципе его голое тело, расслабленно лежащее в ванной. С бессознательного Дазая Чуя никогда не разматывал бинты. Всегда оставлял это Дазаю ослабленному, но способному думать. Такому, когда силы оставались только на слабый кивок и немое общение. «Размумифицировать?». «Сегодня я самая обмотанная мумия из всех». «Тогда просто заткнись и дай помыть тебя». – Глупый Чиби, – шепчет Дазай, прерывая тишину. Ему не нравится, когда тишина окружает его рядом с Чуей. Мозг уже, видимо, подсознательно начал дорабатывать мысли: «Рядом тихо, значит источника шума нет, значит Чуи рядом тоже нет, но Чуя вот он – прямо на спине, а это значит... А это... Значит... Что... Пфхам!». Это мозг у него так сломался. С громким скрежетом. Почему мозг его хочет думать о Чуе, Дазай не знает. Он сам ещё мозг свой не до конца понял. Он не понимает, почему подставляется, когда Чуя видит на нём царапину и, задумчиво нахмурившись, идёт клеить пластыри. Он не понимает, почему позволяет Чуе это. Он не знает, почему ему нравится, когда Чуя берёт маркер и, глупо ухмыляясь, идёт писать на этих же пластырях ехидное «чертила». Однажды Дазай проснулся, а на его лбу было написано «У меня лучший в мире партнёр». И ведь Дазай тогда возмущался потому, что его лоб посмели осквернить. Насчёт самой надписи он скромно промолчал. Чуя действительно хорош. Вряд ли Господь мог дать Дазаю настолько хорошего партнёра, но вот он – бессознательно качается на его спине при каждом шаге Дазая. Это, по сути, единственное, что Господь дал Дазаю. В остальном Господь забил на него огромнейший болт. Дазай никогда не видел людей, настолько понимающих его с полуслова. Что-то вроде: «– Мы пойдём на... – ...Хер? – ...Миссию, Чуя.» Но Чуя тогда, в принципе, угадал. Вот какой у Дазая партнёр. Мелкий немного, но Дазаю нравится наблюдать за его мельтешащей повсюду макушкой. Нормальные бы люди за такого могли бы целый рулон бинтов отдать. Только вот Дазай сейчас тратит этот рулон, обматывая Чую. – Используешь Порчу ты, а страдаю я, – шепчет Дазай. Чуя не пришёл в себя даже после того, как Дазай помыл его. Даже после того, как Дазай касался его. Даже после того, как Дазай скинул его на кровать и начал заматывать сначала в бинты, а потом в одеяло. Смотреть на спокойное, сонное чуино лицо ещё непривычней, чем слышать тишину рядом с ним. Дазай решает рассмотреть эту странность поближе – встаёт на колени прямо рядом с кроватью и кладёт голову на матрас. Он протягивает руку ближе к лицу Чуи, смахивая беспорядочные рыжие волосы. Волосы эти он теперь убирает в хвостик, чтоб не мешались. Возможно, Дазаю тоже хочется однажды собрать его волосы в этот хвостик. Или просто расчесать. Может, Чуя позволит хотя бы потрогать их. Хотя... Спрашивать позволения не нужно. Вот же ведь Чуя, прямо перед ним. И волосы его прямо перед пальцами Дазая – только лишь прикоснуться. Только лишь одну прядь, больше ничего. Дазай знал, что волосы его мягкие. Дазай знал, что Чуя спускает на них с тысячу дорогих шампуней, на ценник которых без боли в кошельке не взглянешь. Дазай знал, что Чуя любит проводить много времени в душе, и это точно было не только ради того, чтобы слить воду в канализацию. Гладить его волосы оказалось намного лучше, чем Дазай думал. Конечно, он ожидал, что сердце его опять по-глупому застучит, как всегда почему-то было рядом с Чуей. Провериться, видимо, нужно сходить. Босс точно поймёт, что с сердцем Дазая происходит, а то Дазай уже начал сомневаться, стоит ли ему так часто сигать с моста. Может это на сердце влияет. Может, вид Чуи тоже влияет на сердце. Дазай смотрит на Чую, раскинувшегося мини-звёздочкой по кровати. Может, ощущение Чуи под боком поможет ему как-нибудь. Всего лишь как-нибудь. Дазай не знает, как. – Думаю, Чуя против не будет, – тихо хмыкает Дазай и отодвигает край одеяла. Лежать рядом с Чуей кажется правильным. Ещё более правильным кажется обхватить его руками и закинуть ногу. Примерно так Дазай и делает, сразу ощущая чуину шею в опасной близости от своих губ. Утром Чуя был против. Дазай понял это по тому, как его, сонного и пытающегося проснуться, спихнули с кровати. Дазай понял это по чуиным щекам, покрасневшим от гнева. А ещё Дазай понял, что хочет обнимать Чую во сне больше. Может, не только во сне. Может, ещё за руку подержать хочет. А может... Может он снова хочет ощутить чуины губы на своей щеке. На своих губах. Всё это неправильно, и поэтому Дазай идёт на кухню, чтобы сделать кофе себе и, возможно, Чуе, слишком уставшему, чтобы передвигаться нормально. (Но Дазай не настолько хороший партнёр. Он подсыпает в кофе Чуи соль. Просто чтобы не казаться слишком хорошим).

Семнадцать

– Я хочу пойти сыграть с тобой в аркаду! Чуя жмурится сразу после того, как выкрикивает это. Может, Дазай поймёт хотя бы в этот раз. Может, Дазай поймёт хотя бы что-нибудь. Может... Может в этот раз Чуя сказал понятно. – Глупому Чиби незачем так кричать... – лениво тянет Дазай. – Я и так каждые выходные обыгрываю тебя на всех автоматах. Чуя не знает, за что ему небеса послали такого ужасного партнёра. Такого недогадливого партнёра. Такого, который на «Сходим куда-нибудь вместе, придурок?!» отвечает: «Сходи один. Я устал спать, мне нужно отдохнуть» Ничего Дазай не понимает. Дазай ничего не понимает уже два года, и Чуя давно начал сомневаться, дойдёт ли до него. Но, может, он поймёт после следующих слов?.. – И там новый фильм вышел! – решается продолжить Чуя. – А после мы можем пойти в тот недавно открывшийся ресторан, в который нас потом не пустят из-за твоих выкрутасов! Дазай хмурится, и Чуя видит, как он обдумывает следующие слова. Обдумывает слишком долго для Дазая. Прошло целых две секунды... Прошло три... Время уже не просто идёт, время несётся, выходит прямо на сверхзвуковую скорость. Скоро будет сверхсветовая. Хотя разум Чуи полетит быстрее, если Дазай не ответит. – Только если Чуя заплатит, – по-ублюдски хмыкает Дазай и насмешливо щурит глаза. Ничего он, блять, не понял. Разум Чуи с разбегу, с самой высокой крыши. Полетел он нахуй. Вызывайте мастерскую, будем материнскую плату чинить, заменим сим-карту. Хотя поздновато уже. Надо было раньше. Примерно в тот момент, когда Чуя снёс Дазая с ног и встал на него. О, или когда они взялись за руки. Ох, а может быть чуть раньше, именно тогда, когда Дазай неосторожно сказал, что любит его. Чуя тогда по глупости ляпнул, что это отвратительно, но он сильно проебался. Он так сильно проебался, что осознал это только год спустя. Ему надо было сразу брать быка за рога, сразу валить его, сразу насмерть, пока чувства сами не задавили его. Только Чуя опоздал, поздновато завалил. Не насмерть – пожалел. Пожалел мифического быка, пожалел, что не ответил Дазаю тогда, ещё два года назад, потому что Чуя и сам тогда чувствовал, что будет не против взять его за руку из-за «наверно потому, что я люблю Дазая». Наверно. А теперь уже не наверно. Хотя, может, разум его слетел в тот момент, когда он поцеловал его. Тогда вообще сбой в системе произошёл. Который год он уже так ходит – неправильный, поломанный, с полностью странными чувствами к Дазаю. И... И Дазай эти чувства не замечает. Дазай не понял, для чего Чуя тогда подарил ему цветы. Дазай не понял, зачем Чуя постоянно машет перед его носом билетами в кино – смотри, ублюдок, знаю ведь, что когда-нибудь дойдёт. Или не дойдёт. Дазай уже какой год думает, что Чуя зовёт его в бар для того, чтобы их потом выперли из-за совместных выкрутасов (Чуя признаётся, что ломает бо́льшую часть бара. Дазаю он не признается). В голову начали закрадываться смутные подозрения: Дазай не гений, Дазай на самом деле не Демон-Вундеркинд, Дазай, видимо, зря находится в мафии на таком почётном посту. Подозрения эти быстро рассеиваются, стоит Чуе посмотреть на Дазая: он просто слепой идиот, замечающий всё, кроме чуиных чувств. Боссу нужно провести новое обследование раньше положенного времени – у них тут ЧП, кандидат в руководители полетел зрением. Скоро он полетит с крыши, если на явные чуины признания будет лениво отвечать: «Сходи один. Я устал спать, мне нужно отдохнуть» Леность его не растормошит ничего. Война начнётся, но лень его лишь приподнимет голову, оглянётся и ляжет спать обратно. Дазая подстрелят, но лень глубоко в нём подёрнет плечами, перевернётся на другой бок и продолжит спать. Дазай будет лежать в гробу, а лень его проснётся, подумает, что что-то не так, но таинственное «что-то» не должно нарушать её сон. Лень заснёт вновь. Чуя спросит, пойдёт ли Дазай с ним на свидание, а лень его ответит: «Сходи один. Я устал спать, мне нужно отдохнуть» Если бы Дазай понял... Если бы Дазай просто понял, включил на секунду мозги, потыкал в них палочкой, заставил их работать... Но нет. Дазай взял отпуск, решил отдохнуть. Мозги его на прогулке, тоже радуются отпуску. А Дазай... Возможно, Дазай действительно взял отпуск. Он планирует, потому что чувствует, что ему становится плохо, и это всё только рядом с глупым маленьким Чиби. Чиби этот с ним всегда, а это значит, что ему... Ну, мысль поймана, да? От переизбытка эмоций Чуя нелепо двигает руками. Дазай смотрит на это, моргает, словно не понимает, чего от него хочет Чуя. Но Дазай смотрит на его руки, на то, как мышцы напрягаются, и сглатывает. Он и правда ничего не понимает. В который раз думает, почему Чуя снова приглашает его куда-то, почему при этом краснеет от гнева, почему он вообще злится. Опять моргает. Ничего не понимает. Видимо, отведённые пять лет ещё не прошли. Дазай вновь спихнёт всё на гормоны. Хотя нет, то, как руки Чуи выглядят в перчатках, нельзя спихивать ни на что. Дазай хочет ощутить эти руки на себе. Дазай... Дазай хочет дать себе пощёчину. Но руки у Чуи всё равно красивые. Пожалуй, скоро одного слова «гормоны» будет мало, чтобы спихнуть на него всё, что Дазай испытывает рядом с Чуей. Слов «странная ненависть», «переходный возраст», «влечение» будет недостаточно. Влечение там не простое. Намагниченное, что ли, что постоянно его к Чуе тянет, далеко не отпускает. Эстетическое, может. То на руки заглянется, то на губы. То подумает, какие у него глаза сегодня красивые – хотя, вообще-то, как и всегда. Дазай переводит взгляд на его руки. Ладно. С влечением он всё-таки определился спустя два года. Влечение сексуальное. Невовремя только определился. Вау... Влечение к тому, кого он... Ненавидит... Да Дазай точно спит. Это какая-нибудь кома, а Чуя на самом деле сейчас стоит над его полумёртвым телом и усмехается. Радуется вовсю и пишет ему на лбу чёрным маркером: «Я худший в мире партнёр» Хотя нет. Это всё-таки кома. Никакого влечения нет. Ни намагниченного, ни эстетического (да и откуда эстетика – это ведь всего лишь Чуя. На него ведь посмотришь, и нужно стараться не словить инфаркт), ни, тем более, прости Господи, того самого. Ну, того, о котором Дазай не думает, когда смотрит на Чую. Того, к которому не причастны его руки, его задница, его... Его всё. В общем, нет влечения. Дазая и самого нет, это всё лишь проделки его коматозного ума. Его же коматозный разум и рисует ему до ужаса странную картину Чуи, зовущего его куда-то. – Просто... – бормочет Чуя и отводит взгляд. – Будь готов к пяти, если хочешь. Его же коматозный разум по-ублюдски думает: «Чуя выбрал странный способ пригласить меня на свидание». Но это всего лишь проделки его разума, поэтому Дазай игнорирует свои мысли и улыбается. – Возможно, я выделю в своём графике место для Чуи. Но платит всё равно он!

Восемнадцать

Чуя вспоминает свои слова. «Он мог бы оставить хотя бы записку перед тем, как уйти». Дазай мог бы. Но не оставил. И Чуя искал – ничего нет. Может, Дазай оставил, может, Чуя просто слепой, может, может... Но Чуя искал, пусть и чуть-чуть пьяный. Ничего не оставлено. Он оставил много чего по мелочи: бинты на верхней полке шкафа Чуи, воспоминания о себе, глупые чуины надежды. И... И за бинты ведь больше всего обидно. Вот нахрена они Чуе? Кого он будет ими обматывать? Кто же теперь будет называть Дазая без них мумией?.. Чуя хмурится и пьяно сжимает в руке полувыпитую бутылку. Скатывается на пол по стене и осматривает коридор. «Глупому Чиби нельзя пить больше одного бокала». Примерно так бы сказал Дазай, но его тут нет. Чую никто не встречает. Никто не закидывает его руку себе на плечо, чтобы дотащить до кровати и небрежно скинуть. Никто не рисует на его лбу всякую чушь. Никто не тычет его в щёку, пока Чуя не может сопротивляться. Чуя не привык к этому. Видимо, придётся отвыкать. Чуе лучше не пить больше одного бокала, но он подносит горлышко бутылки к губам и жадно пьёт. Вытирает рот рукавом рубашки и отставляет бутылку. Стекло неприятно стукается об пол, но пьяным бутылки по колено, напарники по пояс. Дазай Чуе никогда не был по пояс, и наоборот тоже – Чуя не настолько низкий – но, но... Ну и чёрт с ним. Он переводит взгляд на рубашку и глупо хмыкает, видя розоватый отпечаток вина на белой ткани. Сейчас ему должно быть всё равно, но он хмурится, поднимается с пола. Чуя не Дазай. Ему не без разницы, в чём ходить. Это Дазай мог ходить в одной рубашке пока Чуя не скажет ему переодеться или пока она не покроется неотмываемым количеством крови, настолько, что начнёт прилипать. Кстати о придурках... Чуя не знает, что он делает в комнате Дазая. По-хорошему её сейчас нужно забаррикадировать, оцепить, обставить бронированными танками, не давать в неё проходу обычным людям, не давать в неё проходу Чуе. Чуе особенно, и он это тускло понимает, когда прижимается головой к шкафу Дазая. Бьётся об неё мелким ударом – без способности, так, просто чтобы наказать себя. В комнате без напарника, так, просто непривычно. Немая тишина приветствует его. Ни тебе: «Новый шкаф сам покупать будешь». Ни: «Пьяный Чиби – беспорядок в доме». Ни: «Агрессивный гном сейчас сломает мне шкаф, какой кошмар!». К чёрту это. К чёрту Осаму Дазая, называющего его гномом, Чиби, собачкой. К чёрту Скумбрию, ублюдка, идиота, преда... Никого, в общем. К чёрту совсем никого. Чуя открывает шкаф этого загадочного «никого». «Никто» оставил тут всю свою одежду. Бинты «никого» оплели все полки, все вешалки, оплели всё-всё-всё, и, возможно, чуино сердце они тоже обмотали, жестоко затянув узел. «Никто» не оставил записки. Чуя запускает руку внутрь шкафа и выуживает оттуда рубашку – помятую, неглаженную, такую... Такую «ничейную». «Никто» и сам был постоянно помят и всегда в беспорядке. Но Чуя этот беспорядок лю... Люто ненавидел. Чуя сжимает между пальцами и без того смятую ткань. Ненавидел. Ненавидит, ага. Дверца шкафа захлопывается. Алкоголь влияет на них двоих по-разному. «Никто», если уж и напивается настолько сильно, то всегда тихо сидит в углу. Он очень сонный, очень приставучий, очень липучий, и трезвый Чуя никогда не мог отлепить его от себя. Пьяный Чуя и не старался. Пьяный Чуя сам лип и боялся отпустить. Чуя же под алкоголем творит херню. Полную херотень, а потом разбирается с ней. И сейчас он тоже на грани: хочет совершить херню, знает, что нельзя, знает, прекрасно знает, что будет жалеть, но... Чуя под алкоголем творит херню. Он не может хотеть сделать этого, но рубашка ведь «ничья», правда? Никто не узнает. И «никто» тоже. Чуя опять бьётся головой об шкаф, вновь сжимает в руках рубашку. Думает ещё немного, сомневается так, как никогда раньше, потому что до этого ему никогда не приходило таких идей в голову. Да, были мысли, но... Но он всегда был далёк от их исполнения. Он натягивает помятую рубашку прямо на свою запятнанную и сразу понимает, что сейчас он как никогда близок. К безумству он близок. К пьяному безумству на почве очень сильной лю... Лютой ненависти. Он нелепо пихает руки в рукава, не попадает, хмурится. Очень близок к безумству, шепча что-то раздражённое. Это последняя глупость, которую он совершит. Честно, он больше не будет. Он никогда не будет совершать глупости, будет умным и недоверчивым. Видимо, будет просто Чуей. Без «никого». Совершенно один. Злым топотом по полу он идёт обратно в коридор. Мог бы и по потолку. Мог бы и стену сломать, но сейчас делить ремонт квартиры не с кем. Встаёт перед зеркалом и смотрит на себя. Весь взъерошенный, разбитый, покрасневший от выпитого. Вид, слишком недостойный мафиози. Чуя бы тоже от такого ушёл. Наконец накинув рубашку на плечи, Чуя не решает застегнуть её. Она висит свободно, так, как на нём раньше висел «никто» – на одних лишь плечах. Чуя рассматривает своё отражение и морщится. Рубашка Дазая для него большая и висит до середины бедра. Это до приятного мерзко. Мерзко настолько, что Чуя готов смотреть на это вечно. Воротник рубашки неловко трогают, а после оттягивают и тянут прямо к носу. Чуя глубоко вдыхает. Это глупо. Мерзко настолько, что глупо. Но от этой глупости Чуя тихо хмыкает и старается не улыбнуться. Так... Честно, ему так отвратительно. Чтобы отвлечься от этой отвратительности, Чуя осматривает пол вокруг себя и пинает оставленную недавно бутылку. Она звенит пустотой. Так не положено. Чуя опять хмурится и идёт на кухню за новой. Эта бутылка была бы заполнена, если бы не «никто». Если бы он не ушёл, если бы сказал хоть слово, если бы... Если бы... Если бы Чуя не был таким жалким. Но он жалок и поэтому открывает верхний шкаф, тот, в котором хранит своё любимое вино. Своё лучшее вино. До этого так было – просто из мафии позаимствовал. На этих же полках собрано всё самое, всё, что ужасает ценой. Он осматривает полки и видит ненужное незаполненное пространство между бутылками. Что-то тут не так. Что-то тут точно не так, и... Чуя вспоминает свои слова. «Он мог бы оставить хотя бы записку перед тем, как уйти». Чуя недоверчиво смотрит на полку. На ней, между бутылками, лежит свёрнутая бумажка. Это... Неужели?.. – Чёртов Дазай! – пинает Чуя стол, а после дико ухмыляется. Это не потому что он пьян. Он просто... Он... Это просто... Это всё из-за Дазая. Это он виноват, что сердце Чуи бьётся сейчас как сумасшедшее, это он виноват, что щёки Чуи покраснели от алкоголя. Это из-за него он сейчас блестящими глазами смотрит на полку с вином, и не потому что вспомнил цену. Одиноко лежащая бумажка излучает напускную таинственность, развернёшь – и она откроет тебе свои тайны. Пьяному Чуе хочется разгадать эти тайны, только вот он всё и так знает. Он тянется к этой бумажке и наперёд понимает, что в ней написано. Что же Дазай мог написать перед тем, как свалить в какие-то ебеня, подальше от Чуи. Что же Дазай мог написать на прощание. Записка разворачивается медленно, и пока Чуя раскрывает её, он успевает сглотнуть винную горечь десять раз. Сто раз он успевает умереть. Сотню раз он успевает сжать между пальцами дазайскую несоразмерную рубашку. Каким же будет его прощание?.. «Чуя заплатит за наше следующее свидание» Ни черта это не прощание. Он глубоко смеётся и вновь медленно оседает на пол, скатившись вниз. Сидит, прислонившись спиной к небольшому шкафу (они с Дазаем выбирали его вместе. Вместе выберут и что-нибудь ещё). Чёртов Дазай. Глупый, ненормальный, ублюдский идиот с несмешными шутками. Из смешного в Дазае только его вид, недостойный мафиози. Чуя бы такого бросил. Бросил бы, да только Чуя и сам такой же. Трудно будет найти другого похожего. Вариантов у Чуи больше нет, вот и вынужден сидеть и смеяться над его идиотскими шутками – совсем не смешными. – Сам заплатишь, идиот, – прикрывает глаза он и откидывает голову назад. Улыбается до глупости счастливо и откладывает бутылку на пол. Сегодня вино ему не понадобится. И завтра тоже. В следующий раз ему понадобится виски, то любимое дазайское пойло. С горя, как только он увидит Дазая, Чуя может и потерпеть вкус виски в своём рту. Чуя глупо улыбается. До мерзкого глупо. Как отвратительно. Он представляет улыбку Дазая, когда сам предложит испить этот отвратительный виски, когда Дазай посмотрит на него этим своим взглядом и сядет рядом, сказав налить и себе тоже. Чуя глупо улыбается. Очень глупо, и это приятно. Он не должен этого делать, но... Но в следующий раз Дазай сам заплатит за их свидание. Впервые за всё это время. Возможно, заплатит всё-таки Чуя. Хотя, какая разница? В следующий раз это будет свидание.

Девятнадцать

Чуя не видел Дазая уже год. Он и не ожидал, что Дазай встретится с ним скоро, но ему хотелось. Желание это жалко расползалось в нём целый год, пусть Чуя и старался забить его в самый дальний угол. Угол оказался не дальним. Угол вообще углом не оказался – на самом деле это была середина грудной клетки. На самом деле Чуя давно сам начал растить это желание. Но об этом знала только Анэ-сан, и то потому, что Чуя выпил (Чуе нельзя пить больше одного бокала). Чуя тоже знал это. Чуя знает это ещё с того момента как Дазай уехал на двухнедельную миссию в одиночку, с того момента как Дазай слишком долго не просыпался от передоза, с того момента как Дазай потратил всю вечность, провалявшись на больничной койке. Просто теперь это не две недели. Теперь квартира почти перестала пахнуть Дазаем. Теперь рубашки не помятые и больше нет смысла натягивать их на себя после длинных рабочих дней. Теперь Чуя просто Чуя. Нет никакого Двойного чёрного. Нет Скумбрии и Слизняка. Нет привычного: «Ох, еба-ать, это они, бежим отсюда» Входить в здание мафии одному всё ещё непривычно, но Чуя знает – нужно привыкать. Нужно привыкать жить одному, нужно привыкать, что на тебя из-за угла не выпрыгнет какой-нибудь идиот и не повиснет на тебе, глупо смеясь. Редкие сообщения от Дазая не помогают. Закапывают глубже. Добивают незамеченным выстрелом в спину. Сердце его сжимается тревожно, и Чуе уже надоело лежать и смотреть на пустое место рядом с собой. Он привык, что обычно Дазай спит с ним. Обычно Дазай прижимается к нему. И нет, он не беспокоится за Дазая. Раньше ему никогда не приходилось, потому что Дазай всегда был рядом. Всегда было спасительное «Дай мне свою руку, а то тебя опять на задании зашибут первым». Всегда можно было сказать: «Вот, придурок, ты мало ешь, и... Блять, просто возьми и не сдохни от голода» Теперь некому кинуть Дазаю в лицо бенто. Теперь Чуе не спалят всю кухню. Он никогда не чувствовал эти глупые стеснения волнения, и поэтому Чуя всегда думал, что с его эмоциями всё нормально. Они под контролем. Но сердце его сжимается тревожно. Чуя не понимает, что это значит. Что-то это да значит.

Двадцать

Чуя не видел Дазая два года. Он не знает: долго ли они тянулись или быстро. Может, спринтом пробежали, может марафоном. Всё шло неопределённо до одного момента. Примерно до этого момента Чуя всегда спрашивал: «А для чего мне телефон?..» А потом резко понял. Впервые за эти два года Дазай позвонил. Выбрал он для этого вечернее время, Чуя как раз выходил из душа. Долгое принятие ванны – лучшее, что он смог придумать, чтобы справляться со стрессом. А если ещё и с пеной как-нибудь, то, вау, эффект обманчивой бодрости на весь вечер. Бодрость перестала быть обманчивой, когда Чуя услышал звонок телефона и посмотрел на его экран. Бодрость стала очень даже живой, когда Чуя увидел насмехающийся одним лишь существованием значок «Голубая Скумбрия». Чуя не ожидал, что Дазай позвонит ему и в первом же звонке расскажет весёлым голосом, почему он ушёл. Ну, таким голосом, который ни черта не весёлый. Таким я-не-хотел-чтобы-он-умирал. Таким я-не-хочу-чтобы-умирал-и-ты. А ещё Чуя не ожидал, что эти звонки станут регулярными. Из этих звонков они обычно не узнают друг о друге ничего сверхъестественного: «– Я сегодня, наконец, добрался до крабов и купил их. – О, а я на работе весь день проторчал. – Чуе надо беречь своё старческое сердце. – Пожалуй, сберегу крабов и отберу их у тебя» Через полгода тихих звонков Дазай сообщает, что он собирается пойти работать в Агентство. Ну, то самое, с которым у босса что-то личное. То самое, которое враждует с мафией. Возможно, Чуе стоит открыть для Дазая курсы «Как шутить так, чтобы Вашему партнёру было смешно»... Дазай писал ему с явной улыбкой, что в Агентстве уже есть одна, которая знала Мори-сана. Дазай планирует с ней обсуждать по выходным старика, под бокальчик любимого чуиного вина. Читая это, Чуя усмехается и качает головой – рассказывает Дазай сказки, потому что теперь у него нет такой зарплаты, чтобы купить любимое чуино вино. Всё-таки, Дазай такой же ребёнок. Дазай пишет, что переманит на сторону Агенства ещё кого-нибудь из мафии, потому что два – число некрасивое. Чуя тихо усмехается. Дазай всё такой же ребёнок.

Двадцать один

Чуя не видел Дазая три года. А хотя нет, видел. Он теперь его каждый день видит, вообще-то. За своей дверью, за бутылочкой его любимого виски, за несколько минут до выхода на работу. (Когда-нибудь он хочет увидеть его, например, замужем. Так, просто как приятный бонус). Ни Чуя, ни Дазай не заплатили за следующее свидание. Его в принципе не было. Чуя смотрит на то, что происходит между ними – рассматривает внимательно, глядит в оба, так, будто это самое ценное, что есть в его жизни. Приглядывается, но не понимает. Их встречи в чуиной квартире нельзя назвать свиданиями. Или можно. Чуя не знает. Дазай любит лежать на коленях Чуи головой, смотреть ему в глаза и рассказывать, как сегодня доставал Куникиду. Как они послали какую-нибудь несчастную душу проводить Рампо на место преступления. Как Йосано издевалась над своими несчастными жертвами, попавшими на её стол. Теперь у него есть место, в котором он вновь может заснуть посреди дня. Теперь у него есть Куникида, который кинет ему в лицо бенто и скажет: «Вот, придурок, ты мало ешь, и... Блять, просто возьми и не сдохни от голода». Хотя нет. Судя по рассказам Дазая, Куникида использует речь, исключительно осветлённую солнцем и политую святой водой (правда, Дазаю нравится вытягивать из него слова, облюбованные Сатаной). Но Дазай хихикает и говорит, что у него никогда не будет другого партнёра, который скажет: «Дай мне свою руку, а то тебя опять на задании зашибут первым» Дазай говорит, что он обязательно познакомит Чую с Йосано, потому что они идеально споются и идеально сопьются. И Чуя рад. Он рад, что Дазай нашёл себе хорошее место. Пусть на его прежнем без него чуть одиноко, но... Чуя смотрит в его глаза и забывает об этом. В Агентстве ему лучше. Нахождение на своём плаще вышивки «глупый Чиби» ощущается по-старому глупо, и Чуя, не стараясь скрыть улыбку, смотрит на неровные швы. Это привычно. Видеть Дазая рядом привычно.

Двадцать два

Чуя не видел Дазая четыре года. Ну, не видел он для других, а для них двоих всё продолжается как раньше: то в аркаде, то в полуразрушенном баре, то в доме у Чуи. Чуя хочет разнести город как раньше, навести шороху на улицы и страху на плохих ребят. Без Дазая это не так интересно. Без Дазая совсем немного, совсем чуть-чуть не так. Чуя смотрит на город с крыши самого высокого здания, вздыхает и чуть улыбается. «Возможно, без него скучновато». Но в один день Дазай говорит, что скоро всё изменится. Что скоро они вместе наведут свои порядки и в мафии, и в Агентстве, и вообще опять Мори будет бояться засыпать без охраны у двери, а старик Хироцу начнёт вновь пить свои успокоительные. Нужно лишь подождать. Через пару дней они перестанут скрываться. Чуя ему доверяется и... И скоро так и происходит.

***

– Ну? – пялит в стену Чуя. – Долго ты ещё? Дазай хмурится и дует губы, черкая что-то на бумаге. Бумаг этих вокруг него много – в них можно затеряться и не найтись. Примерно так и делает Дазай, записывая что-то то в одну бумажку, то в другую. – Чуя совсем не умеет ждать. На это Чуя лишь хмыкает и складывает руки на груди. Да у него терпения больше, чем у всех в этой комнате. Он парень солдата, он всегда дожидается своего. Он ждал Дазая четыре года и подождёт ещё полчаса, пока тот выполнит всё, что сказал ему Куникида. Он даже проследит, чтобы Дазай делал старательно, не избегая и не убегая, написав полслова. Надо же ведь помогать коллеге по несчастью. Но Дазай все ещё отлынивает – коллега у него несчастен даже слишком, возможно, Чуе его жалко. Дазай смотрит на него так, будто они женаты много лет, будто и просыпались вместе, будто и мороженое друг другу покупали, и готовили по утрам на одной кухне. Смотрит так, будто... Будто... Да, всё это между ними было. Между ними вообще много чего было. Всё из этого они стремительно огибают. Уворачиваются от тем, предпочитая полежать на коленях друг друга, подставить плечо тому из них, кто устал после работы. – Чуя слишком близко, – указывает Дазай. Между ними три метра. – Да? Ну, отсядь, – усмехается Чуя. Дазай хмурится и отрывается от своей писанины, откладывая ручку в сторону. Встаёт со своего места и идёт к Чуе, быстро садясь на диван. Чуя и сказать ничего не успевает, только лишь смотрит, глупо моргая. Он всю жизнь смотрит на то, как вокруг него разворачивается неясная дазайская клоунада. – Чуя близко. Но Чуя решает промолчать. Он молчит насчёт многого: насчёт того, что Дазай сам всегда был близко, насчёт того, что Дазай не закончил работу, насчёт того, что Дазаю нельзя ложиться головой на его колени, но он почему-то ложится... – Так свали, – бормочет Чуя, отводя взгляд. Между их лицами полметра. Дазай хмурится и приподнимает голову, протягивая руки к плечам Чуи. Чуя отчаянно сопротивляется, не даётся, но... Ничего не получается. Он смотрит на Дазая – и у него никогда ничего не получается. Дазай зачем-то тянет его вниз – Чуя не понимает, зачем, – и приближает к нему своё лицо. Почти вплотную. Между ними всегда что-то было, постоянно что-то происходило, но сейчас между ними нет ничего. Может, пара сантиметров. Миллиметров. Чуя особо не считал. – Чуя близко, – усмехаясь, шепчет он. До Чуи пара миллиметров. До Дазая всегда было всего ничего – нужно только протянуть руку. Чуя всегда мог всего лишь протянуть руку, и... – Чуя-сан, а Вы точно уверены, что ненавидите Дазай-сана? Неловко моргая, Чуя медленно переводит взгляд на Кенджи. Наивное лицо смотрит на него, ожидая ответа, и Чуя теряется. Чёрт. Неловко. Как же... Как же, блять, неловко. – Я?.. «Я... Ненавижу его?..». «Ого...». «Приятная... ненависть». Он надеется, что и Дазай ненавидит его так же. Чуя переводит взгляд на Дазая... И да, Дазай ненавидит его так же. Вот какая ненависть. Чуя прямо видит её в дазайских глазах, так, что сам отвести взгляда не может. Ненависть в его глазах такая обезоруживающая. Такая ужасная. Такая до невозможности приятная. – Чуя меня ненавидит, – утверждает Дазай после затянувшегося молчания. – Да, Чуя? На этот весёлый тон Чуя фыркает. – Терпеть не могу. Глаза б мои тебя больше не видели. И смотрит дальше. Он смотрит до бесконечности долго. Он смотрел бы и дальше, вот только Кенджи, Кенджи... – Ну ладно! – белозубо улыбается парень. – Удачной вам ненависти! До свидания, Чуя-сан, Дазай-сан! Он выходит за дверь, громко хлопая, и только тогда Чуя, медленно поднимая голову, осматривается вокруг. Вот это они тут клоунаду устроили. Развлекли всех присутствующих, которые как присутствующие и не планировались. Он чувствует на себе взгляды – до ужасного липучие, нежеланные, неуместные – и хочет убежать отсюда. Выпрыгнуть в окно. Проломать стену и уйти. Взгляды эти жгут насквозь: то Дазая, довольно развалившегося на диване, то Чую, сразу напрягшегося, то вообще куда-то в пространство между ними в незнании, куда деть усмешки. – Продолжайте, – хмыкает Рампо, перекатывая во рту конфету. Дазай чуть улыбается, отрицательно мотает головой и легко дёргает Чую за плечо, так, чтобы только он заметил. И Чуя замечает, щёлкая его по лбу так, чтобы заметили все. Притворный вскрик Дазая после этого слышали тоже все, потому что притворность Дазай и не собирался скрывать. – Продолжать что? – игриво щурится Дазай, кидая на Чую неясные взгляды. – М, Чуя? А продолжать... Продолжать нечего. Чуя хмурится. Правда ведь нечего?.. – Разберёшься с бумагами завтра, – фыркает Чуя, отводя взгляд. Отводит взгляд от усмешек со стороны, отводит взгляд от неловкости, отводит взгляд от блестящих глаз Дазая, таких тёмных, таких... – А? – выгибает бровь Дазай. – Чуя хочет сказать, что сделает всё за меня? – Ага, ещё чего, – он смотрит на людей, которым, вообще-то, принадлежит это место, и одним взглядом старается сказать им, чтобы они ушли. Все стоят на месте. – Ах, Чуя просто ждёт наш вечер фильмов! – распахивает глаза Дазай. – Ради такого меня даже Куникида отпустит! Куникида сегодня ушёл пораньше, но Чуя уверен, что он был бы против. Куникида был бы очень против, но ему нравится представлять смешную злость на лице Мистера Очкарика, и поэтому сегодня Чуя может сделать исключение. Бедный Куникида. У его напарника очень плохой партнёр. И, видимо, Куникиде вновь придётся побыть несчастным. Совсем немного, но сегодня Чуя хочет позволить это себе. Чуя хочет позволить себе слишком многое и поэтому он смотрит на Дазая, смотрит на него долго, настолько, что вселенная готова схлопнуться. – Задницу поднимай, – ворчит Чуя, пытаясь спихнуть нескладное тело Дазая со своих колен. Половина Агентства наблюдает за ними, заранее зная, что у Чуи не получится. Но Чуя им ещё докажет! Чуя мог бы поцеловать Дазая и показать им такой фокус-покус обезоруживания, но тогда бы он сам стал непригоден. Фокус-покус повернулся бы не в ту сторону. – Чуя так зациклен на моей заднице, – бормочет он, вцепляясь пальцами в одежду Чуи. Не отпустит он. Его не отцепишь. – Да кому она нужна?! Кёка смотрит на это скептически, будто каждый день такое видит. В принципе, так и есть, даже при условии, что Чуя старается не попадаться никому на глаза. Пальцы её лениво перебирают красную ткань кимоно, а взгляд теперь отстранённо направлен куда-то в окно. Она тихо хмыкает, и звук этот вторит чуиному «А-а-а?!», разбивающемуся о текучий солнечный свет, который падает на этих двоих. Про что-то похожее ей рассказывала Анэ-сан. Про что-то похожее она украдкой слышала от давних членов мафии. И примерно это она видит в Агентстве еженедельно. – Анэ-сан говорила, что они женаты друг на друге с пятнадцати, – шепчет Кёка. Глаза Ацуши расширяются, и он пялит на неё, ожидая объяснений. Объяснений у неё нет, потому что найти причину этому невозможно. – Она всегда была против, но... Какой смысл? Ацуши сглатывает, кивая. Смысла нет. Он смотрит на этих двоих и явно понимает – смысла нет. – Да ты сам поцеловал меня первым! – усмехается Дазай. Усмехается так, будто не он тогда стоял ещё с полчаса, замерев в безмолвии. Он обхватывает его запястье и смотрит на то, как щёки Чуи краснеют от гнева. Хотя Дазаю давно пора было понять, что это не гнев. Нельзя злиться на прикосновения, а потом подставляться под них. Если Дазай притянет его ближе, то между ними останется несколько миллиметров. Если Дазай прижмёт его до невозможности к себе, то между ними не останется ничего. – Да я в пятнадцать был грёбаным Суперменом, – бормочет Чуя так, что слышит его только Дазай. Но после добавляет уже громко, и слышит это всё Агентство. – Идиотом я тогда был, вот что! Они ни разу не говорили, что любят друг друга. Это не было сказано словами, но витало в воздухе. Их влечение всегда было очевидно – они не стеснялись его показывать. Они не стеснялись ничего, у них не было рамок, но в глупых словах «Я люблю тебя» никогда не было смысла. Всё было слишком очевидно. – Как же я ненавижу тебя, ублюдок! Он хватается за его руку, переплетает свои пальцы с его и тащит рядом с собой, уводя из Агентства. Они не знают, куда пойдут: может в аркаду, может, разрушат бар, может сразу в квартиру, стены которой видели слишком многое. Скоро солнце покроет мерцающим уходящим светом здание Агентства и двух людей, бродящих по улицам. Громко споря, они идут домой. В их общий дом. Тот самый, в котором они и неловко бинтовали друг друга, и в котором незаметно друг от друга старались найти одежду на совместные прогулки (не свидания, нет. Конечно нет). Тот, в котором «булыжник должен был шлифовать булыжник». Но эту странную фразу они всегда понимали по-своему. Странная у них шлифовка получилась, но им нравится. Они смотрят друг на друга и думают: «Действительно. Нравится» То, что случится в этом доме, вполне можно назвать свиданием. Пожалуй, свиданиями можно было назвать всё, что было между ними до этого. – Какая надоедливая феечка визжит под ухом. Всё слишком очевидно.