весь страх зелен

Наверняка существуют древние легенды, призванные давать надежду, когда наступают самые темные времена, но ни одни темные времена за всю известную до сего дня историю не сравнятся с нынешними. Гил-галад лежит на боку, и земля трясется. Он почти забыл, каково это – когда она неподвижна и свободна, поросшая зеленью. Здесь все обнажено. Он почти забыл зеленый цвет и синеву ясного неба. Он помнит их с далеких, далеких времен, когда был еще совсем молод. Но он не помнит мира без железной хватки верной смерти, душащей все живое.   Этот мир воюет. Этот мир всегда воевал. Этот мир позабыл свет солнца.   Для такого мира просыпается человек? Он был ребенком, укутанным в синие ткани. Его доставили к Кирдану на кораблях, на лошадях, на дрожащих руках храбрейших из эльфов. Они спрятали его в корзине из-под ягод. Они увезли его.   Он был рожден, чтобы стать королем, и это не вызывало ни у кого ни малейших сомнений. Эльфийские короли мрут как мухи, как сказали бы эдайн. И тогда он оказался там, где никто не искал его. И тогда он оказался там, где все искали его. Потому что все остальные были мертвы.   И вот они мертвы, мертвы, мертвы, а он – звезда, за которой последует его народ.   Он бы должен спать. Ему следовало бы привыкнуть к дрожащей земле. Ему не позволено испытывать страх. Он храбр.   Он не боится ничего. Не боится?    –  Гил-галад?   Глаза Элронда блестят в темноте. Он – мягчайший свет, что Гил-галад когда-либо видел. Его кожа пылает под пальцами. Вокруг его головы появляются и исчезают звезды, серебристо-белые во тьме шатра.   Идет дождь. Под его тяжелыми каплями шатровая крыша провисает. Земля дрожит. Рука Элронда спокойно ложится на его руку.    – Не бойся.   Его губы мягко касаются запястья Гил-галада.   Гил-галад молчит. Он боится посмотреть Элронду в глаза. Он боится.   Он не хочет думать о том, чего боится. Это страшнее конца света.   Рука Элронда скользит вверх по предплечью Гил-галада, достигает плеча, а затем опускается ниже, обводя бок, касаясь изгиба талии. Его рука дрожит. Земля трясется. Это не одно и то же. Почему это нежное прикосновение пугает его больше, чем земля, раскалывающаяся под его ногами? Может быть, потому, что он видел, как она раскалывается, слишком много раз. Сколько раз мир может распадаться на части? Он уже потерял счет.   Он закрывает глаза.   Элронд целует его. Его губы касаются его с такой нежностью, какую Гил-галад никогда раньше не чувствовал. Это тепло подобно мягкому солнечному свету на атласных одеялах его комнаты в те годы, когда у него еще была неразрушенная комната. Сейчас та комната, его первая спальня, скрыта морем.   Столь многое скрыто морем, и до конца еще далеко. Он знает это. Он больше не боится этого. Он боится того, как его тело дрожит под руками Элронда, боится тепла, что разливается по телу, пробуждая нервные окончания, о существовании которых он даже не подозревал. Это не больно, но пугает гораздо сильнее. Он не знает, почему.   Но если Элронд погибнет, это будет хуже смерти. Единственное, что хуже смерти. И Элронд делает только хуже, потому что с каждым мгновением Гил-галад любит его все больше.   Он не боится. Он не боится. Если он не боится, значит ли это, что он не любит? Или это значит, что он любит, но уже смирился с потерей? Он смирился с потерей дома много лет назад. Так же, как смирился с потерей этого мира. И собственной жизни.   Но Элронд…   Элронд лежит так близко к нему.    – Ты плачешь? – спрашивает он. Он проводит пальцем по щеке Гил-галада.   Гил-галад открывает глаза. Его губы шевелятся, но слышен только шум дождя. Элронд обхватывает ладонями его лицо. Глаза у него древние, как ночное небо. Глаза у него слишком юные.   Он мог быть сыном, или отцом, или возлюбленным Гил-галада. Он мог быть никем. Он мог быть всем. Он мог попытаться спасти их обоих. Он мог потерпеть неудачу. Он мог преуспеть. Он мог сделать и то, и другое, и ничто из этого в разное время, в разные дни. Он мог быть для Гил-галада единственным другом. Он мог давно покинуть его.    – Мне холодно,  – говорит Гил-галад.   Элронд обнимает его.    – Я знаю.