Герман и плафон

«— Что опять? — спросил папа. Герман чуть потупился, а сосед ухватил его ворот кофты покрепче, будто боялся, что вот теперь-то он сбежит. — Представляешь, Петрович, выхожу я из квартиры, иду по лестнице — сам же знаешь, в лифте нассано, да и сломан он теперь вечно, как идиоты эти в двери палку сунули, так они и не закрываются через раз. Я еще тогда говорил, полицию надо! Уж они бы точно разобрались, а так… — Короче, — попросил папа. Герман поежился то ли от желания соседа сдать его в полицию, то ли от папиного взгляда. Сосед тоже смутился, пробормотал: — А, да. — Помолчал немного, будто вспоминая, зачем пришел, а потом продолжил так же бойко, как до этого: — Иду я по лестнице, а между этажами опять остолопы эти! Плафон с лампочки скручивали, че делать с ним собирались — кто их знает… — Так спросил бы, — фыркнул папа. — Делать мне больше нечего — у шпаны планы их спрашивать. Уж точно не мыть их собирались, а надо бы! Я тут недавно Зой Палне говорю — ну, техничка-то наша, каждую среду подъезды моет, — протри, говорю, плафоны и перила заодно, не только же полы грязные, а она говорит, ей, мол, только за полы платят, а я не понимаю, ну все равно же… — А че привел одного? — перебил папа. — Так а че мне других ловить, я их не знаю… Твоего вот знаю, привел. Герман поджал губы, чувствуя, насколько все несправедливо, но промолчал. — А че держишь-то? — спросил папа. — Все ж уже, привел. — А ну как драпанет? Этим же только дай! Никого ни во что не ставят. Вот в моем детстве отцу хватало посмотреть на жгут, а я уже… — Не драпанет, — возразил папа. — А если и да — это моя забота. Сосед недовольно пробурчал что-то, но кофту выпустил, правда, не забыв на всякий случай толкнуть Германа в спину, подгоняя к квартире. Воцарилось молчание. Герман ждал исхода, папа — пока сосед уйдет, сосед, видимо, благодарностей. — Ну, тогда я пошел, — объявил наконец последний. — Иди, — кивнул папа и закрыл дверь прежде, чем сосед затянет уже знакомую песню про «свое время». Герман никогда этого не понимал. Он про свои разборки с папой никому не говорил — это ж позор такой! — а сосед с радостью спешил делиться подробностями. Будто всем кругом только и надо, что знать, как его отец жгутом за хамство выпорол однажды, сколько он после этого не сидел и как сильно сейчас благодарен… — Опять? — спросил папа, перебивая мысли. Герман вздрогнул, отмирая, посмотрел на него с опаской, опустил глаза и пробормотал: — Ниче мы и не откручивали… — А Кондратий Кузьмич говорит, да. — Да мы поспорили просто, — вздохнул Герман. — Тоха говорит, плафоны все на замке специальном, поэтому у нас и лампочки не выкручивают — у них вот ни одной в подъезде нет. А Миха говорит, нифига, они с отцом меняли как-то лампочку — нет там замка. Ну и слово за слово… — Подрались? — Да нет… Полезли смотреть. Начали крутить — откручивается, нет там замка. Хотели обратно закрутить — а фиг. Кандра вылез, орать начал, все ломанулись, ну и вот… — Поэтому и лампочки есть в подъезде, — криво улыбнулся папа. — Я тебе точно говорю, он подслушивает! Может, и сейчас за дверью стоит и ждет, когда ты меня… Герман сорвался с места, прильнул к дверному глазку и стал всматриваться. На лестничной клетке никого не было. — Не дури, — вздохнул папа. — Ты и так уже… Герман обиженно выпятил губу и буркнул: — От осинки… Папа покачал головой, поднял руку и… обнял. Герман расслабился — не перешел черту, не разозлил. — Точно мерзости не замышляли? — спросил папа. — Да точно… Только разницы-то? С лифтом они тоже ничего не замышляли — просто проверить решили, есть в дверях датчики, или они могут прищемить. И узнали — могут. Но и датчики, видимо, были, потому что че-то в дверях и правда из-за палки сломалось — но и палка сломалась тоже! А вдруг бы детская рука? Или животное? Они хотели всех обезопасить, Герман так и объяснял папе, ничего не утаивая, а ремень все равно был. — Когда ж ты повзрослеешь, — вздохнул папа. Герман неловко пожал плечами. — Пойдем, че, — сказал папа, отпуская его. — А мама? — У тети Лены еще. Успеем. Герман кивнул. Не хочется, конечно, но выбора-то нет, а раз так — лучше уж без мамы. Идти за папой в комнату не было страшно — Герман знал, что его ждет — всегда одинаково. Больно, обидно немного, стыдно, но не страшно. По крайней мере не смертельно. Он без лишних промедлений скинул с себя кофту, за которую еще недавно держал его сосед, стянул штаны, а затем и трусы. Посмотрел, как папа берет из шкафа ремень, сглотнул переживания, лег на спину и как можно скорее задрал ноги, стараясь хоть на крупицу уменьшить стыд. Папа помогал — крепко держал ноги левой рукой, не позволяя их опускать, пока его правая рука, вооруженная ремнем, вершила правосудие. Терпеть в такой позе Герман не мог — старался, но никогда не получалось. Ремень, гуляющий по его заду от кровати к ногам и обратно, обжигал не хуже раскаленного железа — Герман как-то схватился за горячий шампур и был уверен в своих ощущениях. Но хуже было другое — отек, всегда появлявшийся после папиной порки, ложился на самый сгиб между задом и ногами, и не оставалось ни малейшей позы, в которой не было бы больно. А потом, когда отек спадал, эта складка покрывалась синяками, и облегчение откладывалось еще минимум на пару дней. Герман знал все это, но не мог об этом думать — боль от порки была сейчас сильно ближе и реальнее грядущих неудобств. Он позволил себе расцепить зажатые под коленями руки, и убрать их вовсе, позволяя папе удерживать его самому, дотянулся до лежащей у головы подушки, прижал ее к лицу и стал орать, не сдерживаясь. Даже если сосед просто спрятался, пока он смотрел в глазок, а сейчас слушает — его ждет разочарование. Орать в подушку было сложно, и Герман точно задохнулся бы, если бы папа вдруг не закончил. Хотя, не вдруг. Как обычно — пятьдесят и хватит. А Герману абсолютно точно хватило — настолько, что хотелось, чтобы папа вообще не отпускал ноги. Но папа отпустил, и Герман поспешно заворочался, пытаясь найти то наименее болезненное положение, которое открыл для себя совсем недавно: лечь на бок, колени поджать так, чтобы зад весь торчал наружу, но не настолько, чтобы натянуть кожу и мышцы, и дышать глубже — чтобы перестать трястись и тереться избитой частью себя любимого об отвратительный, совсем не приспособленный для сна выпоротых, жесткий ортопедический матрас. Папина рука осторожно опустилась на голову, закопалась в волосы на затылке, и не трястись стало чуть легче. — В следующий раз сможешь подумать прежде, чем делать? — спросил папа. — Да я и не делал, — буркнул Герман. — Рядом стоял. Папины пальцы чуть сжались, стягивая волосы на затылке, но не делая больно. Игриво угрожая, но не исполняя. — Физ-ра когда у тебя? — спросил он. — Завтра и в среду, — отозвался Герман. Папина рука соскользнула с затылка, прошуршал отодвигаемый по ковру от стола стул, зашелестели перебираемые папой листы. Герман невольно подумал о том, что, если бы порка была полегче, можно было бы нарываться всю зиму и вообще не ходить на дурацкие лыжи, и слабо улыбнулся. Зад тут же напомнил о себе гулом в мышцах, будто намекая — лыжи все-таки лучше. — Записку в дневник вложил, — сказал папа. — Отдашь физруку, я там про всю неделю написал. — У меня физручка, — сварливо напомнил Герман. Обида, так и не успевшая разгореться толком, сейчас совсем отступила, но гордость твердила, что не изображать жертву — глупо. — Ну, тогда не отдавай, — пожал плечами папа. Герман сдался — прыснул вслух. — И давай уже правда, Гер, берись за ум, — попросил папа. — Сколько можно-то? — Возьмусь, — пообещал Герман. — В следующий раз на седьмой этаж за плафоном пойдем, чтоб Кандра мимо не шлялся». А может, все было немного не так?