Герман и плафон

«— Что опять? — спросил отец. Герман чуть потупился, а сосед ухватил его ворот кофты покрепче, будто боялся, что вот теперь-то он сбежит. — Представляешь, Петрович, выхожу я из квартиры, —начал было он, но отец перебил: — Сам расскажет. И выставил соседа за дверь, лишая Германа хоть какой-то, пусть даже мнимой поддержки. А поддержка от Кузьмича могла бы быть — он мужик хороший, хоть и принципиальный. Может, и прикрыл бы его, или хоть честно сказал, что Герман, вообще-то, только рядом стоял, если бы отец дал. А теперь что? Теперь и правда придется самому… — Что опять? — повторил отец. Герман задумался. Как лучше это рассказать? Как сформулировать, чтобы не усугубить ни лишними подробностями, ни их отсутствием? — Не хочешь, не говори, — пожал плечами отец. Поднял руку и… ухватил за шею, больно сжимая где-то почти у самых волос и давя вниз. Герман взвыл и согнулся, а потом испуганно затараторил: — Да плафон мы скручивали! Посмотреть хотели, сможем или нет! А тут Кандра, как заорет, меня в охапку и домой… Хватка на шее чуть ослабилась, но не исчезла, и Герман на всякий случай решил не разгибаться, радуясь и тому, что шея не слишком болит. — Падла, — рыкнул отец. — Мы с матерью ему все, а он плафоны по подъездам пиздит! — Мы не воровали! — тут же возразил Герман. —Просто смотрели, честно! Кандра подтвердит! — Хватит меня перед соседями позорить, и так уже, — отмахнулся отец. И так же за шею поднял голову Германа обратно, на привычный уровень. Герман очень хотел отвести взгляд, потупиться или хоть моргнуть —но не мог, так и смотрел на отца, как олень на фары. — Пошли, —сказал тот. И повел, так и не убрав пальцы с загривка. Герман вдруг представил, что вместо отцовской руки на его шее ошейник, и отец тянет его в комнату как пса на поводке, и зажмурился от собственной никчемности. — А мама? — тихо спросил он. — У тети Лены еще. Успеем. Герман сокрушенно кивнул. Если бы мама была, она бы вмешалась — пусть не сразу, а когда Герману уже сколько-то достанется, но хоть что-то! А так… В комнате Герман не торопился. Украдкой растер ноющую шею, пока отец отвернулся к шкафу, зачем-то ощупал волосы, проверяя, что никаких залысин на нем нет, и только потом расстегнул пуговицу на джинсах. Только пуговицу, и только чтобы показать отцу — он не будет сопротивляться. Но и стоять с голой жопой и ждать не будет тоже. Отец вытащил из шкафа пару ремней, осмотрел их, угрожающе поцокал кожей, заставляя Германа сжаться и заранее ощутить грядущую боль, а потом убрал их и объявил: — Есть кое-что получше. Герман даже гадать начать не успел, а он уже метнулся на балкон и вернулся с него с куском маминой цветочной опоры, оставшейся еще с лета и зачем-то привезенной с дачи домой. Герман вдруг успокоился. Опора — обрезанный кусок бамбуковой палки в пластиковой обертке — штука легкая и тонкая, что отец ей сделает? Это же не ремень, на ней даже пряжки нет… Приободренный этими выводами, Герман почти не дрожа разделся, положил подушку на спинку кровати и перегнулся через нее, очень похоже изображая параболу — ноги на полу, голова и руки на матрасе, а все остальное где-то между, изогнутое дугой и стремящееся к вершине — заднице. Отец пару раз взмахнул своей палкой в воздухе, и Герман вздрогнул от ожидания, но не напрягся — ремень тоже свистит, хоть и не так жутко, подумаешь… Да даже ветер может свистеть, но это же не делает его прикосновения болезненными. Палка свистнула еще раз, а потом вдруг хлопнула, выжигая на заднице Германа дыру. Если бы Герман видел, он бы знал, что ничего, кроме яркой, чуть белесой в центре полосы там нет, но он не видел, а ощущения перекрывали недостаток картинки с избытком. Отец лупил не спеша, с расстановкой, давая Герману задохнуться и отдышаться от каждой новой волны боли, и только потом нагоняя следующую — заднице, бедрам, ногам, пересекая их и намеренно целя по несколько раз в одно место подряд. Хотелось орать, но было нельзя, и Герман с силой прикусывал рукав кофты, впиваясь зубами и в руку тоже. Когда отец закончил, Герман почти уверился, что он как-то сумел через задницу повредить ему позвоночник — боль была, а шевелиться не получалось, только мелко дрожать и трястись. — Когда ж ты уже повзрослеешь и свалишь? — процедил отец. Герман не ответил — он и сам хотел бы знать, но понимал, даже до какого-нибудь ПТУ еще два года, а вдруг не будет мест в общаге? Отец небрежно облокотил палку о его зад, шагнул вперед, запустил руку в волосы, чуть вытягивая их на себя, и велел: — Приберешь здесь. — Приберу, — хрипло пообещал Герман. Надо только вернуть себе способность стоять, одеться, унести проклятую опору обратно на балкон… Не много. Он справится. Ему не в первой». А может, все было совсем иначе?