Воины крови

Вампиры есть. Они были всегда, с тех пор, как появилось человечество. Пещерные люди, небольшие стаи-семьи, близкородственные скрещивания, а откуда взять свежую кровь? Технологии этого века смогли бы объяснить все. Мутации. Вот тогда и родился первый вампир. Никакой сверхъестественности. Болезнь. Вирус, передающийся через кровь. Как СПИД. Наверное, тогда, осознав свою отличность, прародитель или ушел в одиночество, или захватил власть, став божеством. Выжить. Любой организм стремится к этому. Когда кормовая база не менее разумна, чем ты, не так уж много способов для этого. На протяжении времен они менялись. Непобедимые помощники армий выбранных повелителей. Тени во мраке. Тайные советчики. Персонажи легенд. Проклятые демоны. То пытаясь сосуществовать, то низводя людей только до пищи, то прячась и игнорируя. Идя по истории рука об руку, все незаметнее и незаметнее. Уходя от человеческих игр в свои, вампирские. Что остается, когда получаешь все ценные обывателям дары – власть, бессмертие, здоровье, силу, благосостояние? Это уже не прельщает. Остается только одна жажда – могущества. И вариантов философии первопричины может быть сколько угодно: защита людей от монстров-кровососов, тщеславие, новые умения, но самое основное – страх. Испокон веков вампиры ведут свою войну друг с другом. Победить, разорить гнездо врага, выпить его кровь, забрать знания и силы. И каждый вновь рожденный слышит это правило новой жизни из уст обратившего. Мы бессмертны, но не неуязвимы. И речь не о выдуманных людьми способах. Крест, кол, свет, освященная вода. Глупости. Вампир мог оказаться так древен, что пантеонов таких не было. Чем старше, тем легче переносить активность солнца. Какой смысл протыкать то, что мертво? Но есть вещи и работающие. Главное – серебро. Мы – болезнь. А оно обеззараживает. Жжет порченную кожу, лишает сил. И усечение головы. От этого ничто не выживет. Вот и рецепт. Так и воюют «воины крови». Ослабить серебром, осушить, обезглавить. "Останется только один" – как иронично. И что он будет делать тогда? Создаст новое гнездо. Вампиров считают лишенными души. Истинно говорю вам, это чушь. Мы лишены живого тела. А вот душа никуда не делась. Она – любит. Без этого нет смысла ни в чем. Мы – люди, которых заразили и убили этим. Из-за любви. Мы продолжаем это делать. И оставшийся последним тоже упрется в это. И пойдет на новый круг войны. С улицы раздались шумные вскрики и взрыв хохота, в соседнем кинотеатре закончился сеанс. Юноша в черной толстовке с глубоким капюшоном, прочел еще раз на экране компьютера написанные строки. Хмыкнул. И как все разы до этого щелкнул по кнопке Делит. Стирая и покидая гостеприимство маленького геймерского клуба Лос-Анджелеса. 1874 г до н.э. Фаюмский оазис. Шедит (КрокодилОполь). Энатон. О великий бог Себек, повелитель воды, разливов и течений священного Нила, возьми нас, защити нас! Губы произносят эти молитвы с десяти лет. С момента, как серые колонны и расписанные звездами своды Крокодилополиса поглотили его. Как закрылись огромные двери, отрезавшие от зеленых полей, пальмовых рощ, голубых водопадов Файюма. Оставив в жаркой роскоши самого богатого храма Среднего царства, посвятив его ленивому течению вод Нила, обещав мощным кожистым рептилиям, сонно впитывающим жар солнца Ра. Его выбрали лучшим, достойнейшим, и сегодня ночью, когда песчинка его времени переползет с семнадцати на восемнадцать, он отдастся своему Богу, мощным челюстям его воплощений, и благословенные земли Файюм обретут свою защиту. Чаша травяного настоя, успокаивающая и вводящая в покой дух, золотой тяжестью обременяет руки. Густую черноту завитков волос чешут каменные гребни, доводя их до блеска. Нежный ворс кисточек ласкает кожу лица и тела, рисуя маску и символы, понятные Богу. Холод жертвенного камня выпивает впитанное за жаркий день тепло. Тяжелые цепи обнимают крепостью самых страстных любовников. Чувства уходят каплями точащих камни всплесков. Наползает мрак ожидания и желания. Возьми меня, не мучай долгим путем. Дай благословенный покой твоего присутствия. Прими в холод своих рук. И Бог приходит за ним. Исчезает тяжесть цепей, пропадает сосущая тепло груда камня. Ледяной холод рук поднимает его и несет. Одурманенный разум даже не дает открыться глазам, понуждая лишь обвить шею Бога руками, прильнуть головой к груди. Не колыхаемой дыханием, не бьющейся грохотом сердца. Ты пришел! И ухо уже пропускает глухой удар и плеск упавшего в воду чьего-то тела. Стремительное, омывающее воздухом кожу, движение куда-то. Смена звуков, запахов, температуры. Глаза готовы открыться лишь, когда под спиной надежно возникает мягкость ложа. Затуманенный дурманом взгляд обегает низкий темный свод подземелья и впивается в лицо Бога. Оно эбеново черно, глаза ало, хищно горят в свете жировой плошки. Все не так, как говорили летописи и жрецы. И не так грызут пасти слуг Себека, как впивается игольная острота в беззащитную нежность шеи. Он выгибается и до пронзительности сладко стонет, ощущая каждый глоток крови, покидающий его жилы. До пьяной слабости, подступившей черноты, затихающих молоточков в ушах. Огненная острота капель ожигает губы, он облизывает их, захлебываясь соленостью. Еще. Язык хищно танцует в рваности сосудов чужого запястья, собирая остатки меж сосущими глотками. Еще. Даже отрезвляющий удар почти не доходит до разума. И тут все тело накрывает выкручивающей, ломающей, выжигающей болью. Он бьется на ложе, выворачивается в стальной крепости чужих рук. Он сгорает изнутри, он рвется и ломается, каждым суставом, костью, органом, сосудом. И когда кажется - предела этой муке не будет, все обрывается. Боли нет. Холода нет. Дыхания нет. Есть только Жажда. Он хочет того, что бьется где-то, проходя желанным звуком через камень перекрытий. Острота клыков чешется желанием. Он покорно следует за жесткой рукой, тянущей вверх. Дергается и жалобно стонет, когда ощущает вокруг ток алого, в каждой проходящей мимо фигуре, но крепкое объятие не дает ему завладеть этим. Он бесится от тонкого металлического аромата, так влекущего его, раздувающего ноздри. Он царапает нетерпеливо по грубому, кожаному нагруднику черного Бога, умоляя отпустить. Дать. Завладеть. Напиться! Он не может вспомнить первую свою жертву. Похоже, это был какой-то нищий оборванец великого Крокодилополя, но он видел только сетку красных ручейков под кожей, и чуял только аромат соли. Небрежно рвал горло и пил, пил, пил, дрожа от удовольствия, щекотки наполнявшихся вен. Рывок за волосы и первый урок. Нельзя, мертвое. И плеск скинутого в воды великого Нила опустошенного тела. 460 год до н.э. Древняя Персия. Аравийская пустыня. Марк. Одинокий воин медленно брел по пустыне. Кроваво-красное солнце уходило за барханы, тени удлинялись. Прошло уже полсуток, как Дарий ввел в бой боевых слонов, и победа, бывшая так близко, ускользнула от воинов Кесаря. Все из его отряда погибли. Видя, что уже ничего не изменить, и не желая попадать в руки Победителей, еще более увеличивая их торжество, он покинул поле битвы. Несколько часов назад пал его конь, верный друг, не раз выручавший и в битвах, и на арене Колизея. Но он упорно продолжал двигаться вперед. В дне хода должен был быть Оазис, там можно отдохнуть, набраться сил и быстрее отправиться к Великому Кесарю, собирать Силы против Дария. Привычный к многодневным переходам, закаленный боями, он мог преодолеть и не такой путь, но вода. Хоть бы каплю. С утра он не сделал ни глотка. Тьма упала, как всегда внезапно, на низком небе рассыпались звезды. Так хотелось упасть, смотреть на них и погружаться в безмолвие ночи и покой смерти. Но нет, он знал, что если послушается слабости, то уже не встанет и его останки занесет песок, как его бывших верных воинов. Он намечал ориентир - гребень следующего бархана и упорно шел, увязая, падая. Скатившись с очередного, понял, что не в силах больше подняться. Перевернувшись на спину, задыхаясь, он с мольбой обратился к звездам. Как они близки в пустыне и как ярок их холодный свет. Недавно они стояли с Кесарем на борту корабля и так же смотрели на звезды, они верили в победу, несметные сокровища, новые земли, славу и силу Империи. Оракул предрекал успех, а ему лично новую жизнь. Что ж, здесь тот, видимо, ошибся. Вялость охватывала его, он проваливался в омут беспамятства, внутри царил иссушающий жар. Причудливые видения уводили его за собой: арена Колизея и Кесарь возлагает на него венок Победителя, триумфальное шествие после очередной победы, вилла на курорте у Хлопковых замков и легкие шаги его воздушной, грациозной любимой, ее смех, как колокольчики в роще Афродиты, нежные руки. Вдали раздался шорох и шуршание песка. Звук в полном безмолвии пустыни бил по ушам, он приближался, кто-то даже не шел, а скользил. Воин с трудом открыл глаза, чтобы столкнуться с горящим голодным взглядом, склонившегося над ним существа. Светящиеся красные глаза гипнотизировали, подавляли волю, заставляли покориться и радоваться концу пути. Острые когти царапнули по шее, поворачивая голову, отодвигая амулет и нащупывая клыками сонную артерию. Собравшись, из последних сил, воин ударил существо. Его мощный удар, на арене, бывало, ломавший кости и даже как-то на спор пробивший череп быка, отбросил существо и на какое-то время обездвижил его. Повернувшись, воин подполз к поверженному противнику. У него был единственный шанс, остаться мог только один. Он знал по рассказам, как выживали путники в пустыне, к тому же он не чувствовал жалости к этому существу, оно напало первым. Вскрыв вену на его запястье, воин начал пить странно холодную кровь. Она освежала и удивительно прибавляла силы. Существо зашевелилось, воин оторвался и, выхватив короткий меч, одним ударом отрубил ему голову. Шатаясь поднявшись, он продолжил путь, ориентируясь по звездам, а мертвое тело странно вспыхнув, рассыпалось пеплом по песку. Марк шел всю ночь, приближаясь к оазису. Идти было легко, но с появлением первых лучей солнца он почувствовал новую боль. Открытая лучам кожа начала гореть, понуждая целиком завернуться в плащ, но все равно мучения не утихали. Глаза отказывались смотреть на раньше столь любимое светило. Он тогда еще не понимал, что это был последний на долгие года виденный им рассвет. Закопавшись в песок, оставив на поверхности только плотно обмотанную плащом голову, он погрузился в непривычный полусон. Что-то происходило с ним, все болело, казалось кто-то пожирает его изнутри... Кобра струилась по бархану, когда неожиданно ей наперерез вылетела рука. Хрустнули позвонки, длинные острейшие когти обезглавили змею и втянули еще извивающееся тело в песок. Глотая ее кровь, он напряженно раздумывал. У него, конечно, была хорошая реакция, но совсем не такая. Ему еще предстоит заново знакомиться со своим телом... Когда последние лучи солнца погасли, он поднялся из убежища и продолжил путь.