when the party's over
29 августа 2022 г., 16:29
***
Биты бьют по ушам, отзываются вибрацией где-то в грудной клетке. Танцпол под ногами перестаёт ощущаться, как твёрдая поверхность, хочется зарыться пальцами в песок на какой-нибудь набережной. И ещё текилы. Расталкиваю локтями толпу таких же, как я — от них пахнет потом и алкоголем, телом, по ощущениям, управляет уже далеко не мозг. Добираюсь до барной стойки, плюхаюсь на стульчик перед молодым парнем-барменом, прошу ещё коктейль. Не думаю о том, как буду расплачиваться. Хотя, честно, немножечко похуй. Закидываю в себя содержимое рокса, лицо приходится спрятать в сгибе локтя и шумно (насколько позволяет орущий из колонок Моргенштерн) втянуть носом воздух. Антон садится рядом, совершенно трезвый, и его осуждающий взгляд не заметить сложно даже мне — бухому в дощечку. Он нажёвывает свои розовые губы, и трещинки на них начинают немного кровоточить. — Арс, поехали отсюда уже, а, — начинает свою шарманку Шастун, но я не сдаюсь. Вытягиваю ладонь вперёд, сжимаю зачем-то пальцы и пытаюсь всем своим видом показать, что ближайшие несколько коктейлей точно посетят мой бедный желудок. И я совершенно точно никуда не собираюсь собираться. На чужом лице презрение. Его так много, что можно почти физически ощутить это напряжение, повисшее между нами. Антон меня презирает. Меня пьяного, мокрого от пота и пролитого алкоголя, меня неидеального. От этого хочется криво усмехнуться прямо в это недовольное лицо и уйти в ближайшую кабинку туалета, чтобы, может быть, по-быстрому с кем-то перепихнуться назло, свалиться на пол туалета и уснуть от бессилия. Но я лишь качаю головой, роняю руку на стойку, а сверху — свою голову, чтобы не так больно удариться лбом, иначе остаток моего мозга окончательно выльется через ухо. Чертёнок на правом плече приказывает засосать бедного парня прямо здесь, но отчего-то повыёбываться хочется больше, поэтому ни с того ни с сего тычу средним пальцем в лицо Шастуна и, не стесняясь, посылаю его на три известные буквы. Антон никак не реагирует, издаёт только тихое «ц», убирает от себя мою руку и заседает в телефоне, где ему, наверное, уже вовсю пишет Ирочка. От этого «ц» молвлю уже я, но парень не обращает на это ровно никакого внимания, что обижает это пьяное нечто в моём теле. — Я сиделку не нанимал, — поднимаюсь со стула, удерживая равновесие, — можешь пиздовать отсюда, если у тебя дела. Разворачиваюсь на своих двоих, держа в руке бокал с неизвестным содержимым, и с грацией картошки ухожу в закат (на танцпол), удерживаясь от желания обернуться. Почему-то не хочется думать о том, что Шаст действительно встанет и уйдёт. Он ведь не сделает так, он догонит, повыёбывается тоже и снова уйдёт в свой угол, будет поглядывать недовольно и прятать свои глаза каждый раз, когда их находят мои. Но холодных окольцованных пальцев на своём запястье я не ощущаю, поэтому, послав Шастуна к хуям ещё несколько раз в своей голове, удалюсь на танцевальную площадку, на которой колыхаются десятки пьяных тел. О мой пах в порыве страсти танца очень откровенно трётся жгучая брюнетка, и я даже с энтузиазмом беру её за талию и откидываю голову назад, чувствуя, как сильно бьёт в голову громкая музыка. Девушка что-то мычит, как будто бы стонет, и меня за секунду будто окатывают ледяной водой — на языке горький привкус алкоголя и отвращения к самому себе, я таким развратным нахалом никогда не был и быть не собираюсь. Отодвигаю жаждущую продолжения незнакомку, дрыгаю конечностями в такт орущей отовсюду музыке и впервые отпускаю всё, что кипело, когда не замечаю Антона на своём прежнем месте. На выходе из клуба меркает знакомая куртка, которая тут же скрывается за дверьми, и я отворачиваюсь, стараясь не думать о том, что не знаю, как буду возвращаться домой. Вообще, странная хуйня происходит. Мы вместе? Нет. Я имею право выёбываться? Нет. А нахуй я это делаю? Хороший вопрос. Музыка стихает, диджей что-то переключает и машет ладонью, мол, ща, погодите, тусня продолжается. Моя тусня давно закончилась — алкоголь вдаривает в башку, и я практически падаю на какой-то диванчик, пьяно хихикая. Арсений из завтрашнего дня посылает Арсения из сегодняшнего нахуй, потому что нурофена у меня дома, по-моему, нет, а Шастун от похмелья меня точно лечить не будет. Грустно улыбаюсь от этого осознания. Может, хуйни натворил? Не, не, это не я, вы что, его никто не просил ехать со мной. Только он нахуя-то поехал. Я виноват. Чё говоришь? Я чмо ебаное. Не слышу, громче. Пидораса в зеркале вижу. Чё ты мямлишь там, ало?***
Утро встречает запахом блевотины и головной болью. С разочарованием замечаю своё бренное тело на полу собственной квартиры и, честно сказать, не особо помню, как здесь оказался. Рядом со мной очень уютненько лежит лужица содержимого моего бедного желудка, и я обессилено перекатываюсь на другой бок, подальше от этого. Потом до меня доходит, что в квартире ковролин, а не ламинат, и мысленно уже набираю номер клининговой службы. Штаны спущены до колен, футболка валяется под кроватью, а кроссовки по-прежнему на ногах, усмехаюсь — бедному вчерашнему Арсюше не хватило сил расшнуровать их и лечь на кровать хотя бы просто в штанах. Но, спасибо, так сказать, что дома, почти живой и почти здоровый. Как там говорят? Быть не лучше других, быть лучше, чем вчера? Заебись, мне самого себя уже не переплюнуть. Заносите в красную книгу. Сажусь на отчего-то болящую задницу и рассматриваю свои руки. Не совсем их ощущаю, как и всего себя в целом, но радует уже хотя бы то, что всё на месте. А ещё на кровати не обнаруживается ни чьего тела, что уже несомненно радует: ночное рандеву наблюдали только стены моей уютненькой двушечки и, может быть, соседи. Почувствовав себя Богом этого мира, встаю, опираясь на изголовье кровати, и с ужасом осознаю, что я, вообще-то, примерный отец. Ну, как примерный, уже немножечко нет — из-за угла на меня устремляются два зелёных огромных глаза, которые с презрением щурятся и всем своим видом показывают, что пидор я тот ещё. — Лун, я проебался, — подхожу аккуратно, потом опускаю взгляд на ноги и лыблюсь своей же тупости. Кошка, видимо, тоже в ахуе, поэтому я снимаю кроссовки, стягиваю штаны и подхватываю её на руки, целуя везде, докуда дотягиваюсь. Она брезгливо отодвигается, потому что от меня пасёт, наверное, как от последнего алкаша, поэтому я разочарованно вздыхаю и утыкаюсь лбом в её пушистую грудку. — Я брошу, дочь, брошу. Обещаю. Я ради тебя на всё готов, слышишь? Пить не буду больше. Клянусь. Луна отвечает многозначительным «мяу», что означает ничто иное как «ты вонючий придурок», поэтому опускаю кошку на пол и задумываюсь о том, нормально ли в тридцать с хуем годиков из детей иметь только четырёхлапую надменную сучку. Не уверен. Но ладно, я её люблю. Складываю всю одежду вместе с трусами в один большой комок грязной одежды и кидаю в стиралку. Залезаю в ванну, принимаю контрастный душ, который помогает мне немного лучше управлять собственным телом, чищу зубы пять раз (по две минуты каждый, я в ахуе), закидываюсь мятной жвачкой и открываю все окна в квартире. Замывать ковролин всё-таки придётся самому, и от этого желание пить ещё хоть когда-то в этой жизни отпадает полностью, потому что брезговать самим собой — это уровень, я считаю. Питомец, не стесняясь, орёт прямо с кухни, и я несусь на зов, как угорелый, дабы загладить перед кошкой вину. А то, хули, уехал, оставил тут на ночь одну без еды и воды, ещё и прощения прошу, ну пиздец. — На, моя хорошая, на, — корм звучно ударяется о поверхность мисочки, и Луна благодарно мурлычет, сразу начиная уплетать его за обе щеки. Чувство превосходства потихоньку возвращается вместе с самооценкой. Через часик ей можно будет дать вискас, чуть-чуть поиграть лазерной указкой, и всё, считай, снова примерный и ласковый хозяин. Отец. Мне так больше нравится. До телефона руки доходят, когда вся квартира отдраяна, ковры помыты, высушены, расчёсаны и облюблены кошкой. Ну и я, высохший, уставший, поевший, довольный и болеющий с похмелья, падаю беспомощным мешком на кровать, грезя мечтами узнать, где же ещё проебался в медийном пространстве. Может, выложил сторис, как в пьяном угаре кричу «иу»? Или, не дай Бог, отправил кому-нибудь нюдсы? Хотя, буду честным, там есть что показать. Но не малознакомым людям. Я не эксгибиционист. Вроде. Мобильник довольно пикает, когда ввожу пароль. Перед глазами сразу всплывает незакрытая вкладка переписки с Антоном, я читаю два последних сообщения и искренне радуюсь, что мне хватило ума (или не хватило сил) написать ответ. Правда сейчас руки чешутся написать саркастичное «как потрахались?», но, зная Шаста, он ответит. И чтоб побольнее было, в мельчайших деталях расскажет, как входил в неё, пока она извивалась на простынях. Мне такого счастья не надо, поэтому просто выхожу из приложения, засветившись в сетевом статусе. Пусть увидит и поймёт, что я очень даже в порядке. Я дома, чистый, накормленный и грустный. Ну, почти в порядке. Непонятная противная ревность и зависть щекочет где-то под рёбрами. Хочется узнать, где он, с кем (хотя, вроде, знаю), увидимся ли мы сегодня, и что вообще, блять, между нами происходит. Антон простой. Ему не до глубоких размышлений о жизни. Ему, пожалуйста, «факты» на блюдечке с золотой каёмочкой, без приправы «ебля мозгов», будьте добры, а то мы тут, нахуй, никак не разберёмся. Я никогда не настаивал, он, в целом, тоже. Приехать посреди ночи, чтобы потрахаться или молча покурить в комнате — это мы первые, а когда «что за хуйня, Шаст, почему она, а не я», дак это у нас, вообще-то, есть своя жизнь и границы. Интересно, Кузнецова знает, что я в этих «границах» далеко не последний человек? Вряд ли бы вилась тогда возле него хвостиком, чуть ли в ножки не кланялась. Любая нормальная девушка бы ушла, если бы узнала, что её мужик трахается с другим мужиком, когда скучно. Что, Ирочка, случилось? Да у меня там, это, по работе, Ирусь, я под утро приеду. Ты ложись, не жди, зайка. И ложится ведь, свято веря, что парень её денежки по ночам зарабатывает, когда втрахивает в постель другого человека. Меня, в смысле. Хуевая сказочка. Секса без обязательств не существует. У кого-то по-любому начинают возникать чувства, и с каждой новой встречей хочется рассчитывать на что-то большее. Что после того, как на тебя кончили, может, поцелуют за ухом, а не бросят как последнюю шлюху на матрасе, досыпать законные восемь часов. Или останутся на ночь, чтобы проснуться вместе, приготовить завтрак и разойтись с призрачными надеждами, что, может быть, не просто так всё это. Да только другому всегда похуй. Проверяю баланс на карте, считаю дни до следующей зарплаты и кидаю телефон на другую часть кровати, сворачиваясь калачиком. ему всегда было похуй.***
Я проклинаю себя, свою никчёмную жизнь, эту квартиру и страну, когда в замке два раза проворачивается ключ. Хочется вернуться в тот день, когда я супер доверительно вложил в ладошку Шастуна ключи от своего дома. Вернуться и ебнуть себе хорошенько. Ну хуйня же идея, ало, зачем. Тогда казалось, что это стимул. Что он будет знать, что здесь я всегда ему рад. Только я немножечко не рассчитал, что рад я бываю не всегда. Я не встречаю его. Сижу, по всем ванильным канонам, на подоконнике, пью какао и загадочно смотрю в окно. Не в гетрах. Они в стирке. — У меня немытая жопа, — сходу, даже не смотря на него. Шастун замирает в дверном проёме комнаты, и я буквально слышу, как начинают вертеться шестерёнки в его голове. — Блять, Арс, я не за этим пришёл, — выдыхает он, поглядывая на меня исподлобья. — Поговорить хотел. Не строй из себя вот это вот, — он стягивает с головы шапку и ерошит кудрявые отросшие волосы. Я ебал. Лучше бы «за этим». — Я ничего из себя не строю, — зыркаю, спрыгивая с подоконника. Прохожу мимо него, чуть толкнув плечом, на кухню, мою кружку в раковине и ставлю её на место, делая вид, что всё нормально. Всё заебись, просто супер. И что, что руки дрожат? У меня болезнь Паркинсона, может, хули вылупился? Не ебёт. — Я просто хотел сказать, что сделал выбор, Арс. Замираю. — Спасибо, что пришёл сообщить мне об этом! А то я бы продолжал у тебя перед глазами маячить, надеясь на то, что это, сука, когда-то закончится! Спасибо! — я кланяюсь ему в ноги, закусываю губу до боли, и понимаю, что у меня нихуя не получается. «Строить» из себя что-то, держать себя в руках. Вообще ни-ху-я. Оголённый, наэлектризованный нерв. сделал выбор Это и не любовь вовсе была. Моё эгоистичное желание быть одиноким, но не одним. Идти против целого мира, но иметь союзника. И только. Я боюсь? О господи, конечно, я боюсь муравьёв, высоты, сбить режим и жизненный путь. Я боюсь помещений, людей иногда, но больше всего на свете боюсь потерять тебя. — Мне нужно шагать дальше, — он не садится даже, куртку не снимает, стоит у плиты и смотрит на меня с такой жалостью в глазах, что никаких слов уже и не нужно. — Я понял, — вытираю руки полотенцем, стараюсь не поднимать глаз, потому что их уже начинает предательски щипать. — Мне нужно это сказать, Арс, — Антон тянет ко мне руку, но замирает на середине пути, сжимая пальцы. думаешь, что я — железо, я — сталь. я — бронированная машина. я в колючей проволоке и всю жизнь в режиме защиты. Я беру на руки вертящуюся у ног Луну, прижимаю её к сердцу, словно так оно будет меньше болеть, стараюсь незаметно глубоко дышать, но чувствую, как дрожит и пошатывается внутри весь мой ебаный мир. надо мной вывеска «не подходить! высокое напряжение». — Мне нужно шагать дальше, — он кидает взгляд на потолок, потом на меня, на ключи в ладони, вздыхает и убивает меня с расстояния. не бывает железу больно, и любить оно не умеет. — Но без тебя. можно бросить сотню ножей, слова-пули пускать — останутся только вмятины. Ключи со звоном приземляются на поверхность кухонного стола. Шаст разворачивается, мазнув по мне взглядом, застёгивает на ходу куртку. Я слышу, как шумит кровь у меня в ушах. Слышу, как он обувается, как хлопает входная дверь. Слышу, но не слушаю. но, представь себе, я — человек. Кошка спрыгивает с моих рук и я теряю опору. пожалуйста, хватит.
