Цветочек вяленький

Когда тебе тридцать семь, ты учитель элитной школы в старших классах и омега на подавителях с полным отсутствием личной жизни, ожидать, что у тебя будет хороший характер – крайне наивно. Я, собственно, давно не стремился быть удобным. Более того, максимально развивал в себе саркастичность и язвительность. Да и милого характера от меня никто давно не ожидал. Всех ожидающих я распугал, а родители меня приняли таким, какой вышел. Держать в ежовых рукавицах семнадцатилетних мажоров-альф, переполненных гормонами, мне, омеге, можно было только на кончике языка. Я троллил их так, что иногда стыдно за себя становилось. Вру, не стыдно. Я оказался тем счастливым человеком, которому на работе можно на хуй посылать. В витиеватой и вежливой форме, но именно на этот прекрасный орган, который я последний раз видел двадцать лет назад. Хотя, учитывая обстоятельства, лучше бы я вообще его никогда не видел. Это была тайна, предопределившая мою дальнейшую жизнь, которую я хранил в самом тёмном углу своей памяти, скрывая даже от себя. Как ребёнок смотрит на страшное сквозь прикрывающие глаза растопыренные пальцы. Мне было всего семнадцать, когда я поехал с дядей на рыбалку. Брат альфа о-папы всегда казался мне надёжным, хорошим человеком. Это не помешало дяде изнасиловать меня. И ладно бы, сука, хотя бы течки дождался или подготовкой озадачился. Нет, напоил меня, наивного подростка, как тварь, привязал к дереву за кисти рук, и трахал несколько часов в разных позах. Я орал так, что сорвал голос, а он у меня был уникальный. Альт такая большая редкость... После изнасилования дядя показал мне видео: он записывал всё. От того момента, как я пью, до момента, где он меня вяжет, а я кричу от боли. Вязка не в течку, без подготовки – страшная вещь для невинного и неопытного омеги. – Я сам, конечно, сяду. Но и тебя, Славик, можно будет только пожалеть, – шептал он мне влажно на ухо, а я отворачивался гадливо, кусая губы. Дядя отлично знал, что я ненавижу такую интерпретацию своего имени, даже в этом стараясь меня унизить. – Тем более стаканы ты сам в себя опрокидывал, а кричал от страсти, а не от боли. Тебе, сопле, никто не поверит. Скажу, что напился и сам полез на меня. К тому же ты уже совершеннолетний. Не зря я пять лет ждал, чуть все руки не стёр, представляя, как натяну тебя. Дядя держал меня за длинные волосы, больно дёргая и запрокидывая голову, чтобы я смотрел на него. Я закрывал глаза и стискивал кулаки до дрожи. Он был сильнее, старше, опытнее и я ничего не мог противопоставить этому альфе. Прошло двадцать лет, а я помню его слова до сих пор. Этот цинизм, ощущение дикой несправедливости остались со мной по сей день. Любые шрамы со временем рассасываются на теле. Те, что на душе, даже не почешешь. И да, они остаются с нами, становясь иногда несущей конструкцией. Домой я с рыбалки приехал совершенно уничтоженный и провёл в ванной четыре часа, пытаясь отмыться от прикосновений, запаха, спермы, слюны, грязи, похоти. Обжёгся и ободрал себя всего. Примеривался вены порезать, но не решился. О-па за год до моего рождения потерял малыша и вспоминал его потом всю жизнь. Я не мог сделать так больно папе. Да и отец тоже тяжело переживал, хотя, как альфа, скрывал свои чувства значительно глубже. Родители у меня медики: отец – хирург, папа - педиатр. Мне повезло, что оба родителя были на смене и я смог скрыть от них своё состояние. Я, в силу своей неопытности и наивности, винил в произошедшем в первую очередь себя, и страшнее изнасилования для меня было то, что родители узнают о нём. Отвернутся от меня брезгливо. Потерю голоса списали на переохлаждение. На реку мы с дядей поехали в мае, вода ещё была холодная. У меня действительно несколько дней после был жар, лихорадка. И, увы, не из-за купания в холодной воде, а из-за множественных разрывов сфинктера и прямой кишки. Синяки на запястьях спрятал под напульсниками и длинными рукавами пижамы. Почему родители не учуяли запах? Возможно, потому что я драил себя жидкостью для мытья посуды? Возможно, запах адреналина перекрыл все остальные запахи. Возможно, лихорадка, что уложила меня на несколько дней в постель, не дала им сложить два и два. Они дежурили у моей постели. Не знаю. Для меня было главным, что в мою версию событий поверили. А учитывая, что я сотворил со своими волосами... Папа, пришедший утром с дежурства, нашёл меня в коридоре, скукоженного, дрожащего от лихорадки и остриженного. Свои чудесные светлые волосы, которыми папа так гордился, я остриг почти под корень неровными прядями. За них дядя хватал меня, наматывал на кулак, заставляя встать на колени, подчиниться. Мне казалось, что они впитали запах насилия, спермы, похоти. Я хотел и лицо изуродовать, но не смог. Рука дрогнула прямо у кожи. Я представил, как она распахивается под лезвием красными ломтями, выворачивается неприлично, и не смог. Когда-то я любил своё лицо: тонкое, словно выточенное из мрамора, белокожее. Но после пережитого – возненавидел. С тех пор я всегда прятал свою внешность. Ведь именно она стала причиной того, что дядя сотворил со мной такое. Зачем мне красота, если на сцену мне теперь путь заказан, голос мой утрачен навсегда? Мой богатый голос, такой красивый, переливчатый, завораживающий, стал шипящим шёпотом, что заставлял людей замирать, когда они слышали его впервые. На то, чтобы прийти в себя, не вздрагивать от прикосновений, не плакать, заслышав собственный сиплый шёпот, не ужасаться отражению в зеркале, мне понадобился месяц. Это я про внешние проявления. На внутреннюю реконструкцию понадобились годы, и, увы, я до сих пор сталкиваюсь с последствиями. В начале лета я забрал документы из театрального и подал в педагогический. Выбор высшего учебного заведения был основан на желании оказаться как можно дальше от родного города. Я вполне успешно скрывал от родителей, что внутри фактически мёртв. Но это не могло продолжаться бесконечно долго и невыносимо истощало меня. Врать, скрывать свои чувства, было отвратительно. Выходом стало поступление в институт в столице. Восемь часов поездки на автобусе делали мои встречи с родителями крайне редкими. Я любил их, но не мог находиться рядом, так как вынужден был играть роль наивного, невинного, счастливого омежки, и это было как ехать на велосипеде, который горит. С того случая я всегда носил радикально короткие стрижки, пил подавители и одевался в мешковатую одежду, полностью скрадывающую фигуру. Я ненавидел свою омежью сущность, своё изящество, эстетику. Секс пугал меня до яичных колик, и я сделал всё, чтобы отпугивать от себя и альф и даже неприхотливых бет. От подавителей я сокрушительно похудел, так как они влияли на обмен веществ, в частности на липидный обмен. Но чёртова омежья внешность всё равно меня подводила. Мне шёл даже этот обморочный вид. Тонкие кости, изящные кисти рук, гармоничное телосложение, не портило даже состояние на грани анорексии. Так что я добавил в образ огромные очки с простыми стёклами, накладывал крайне специфический макияж, который делал кожу сероватой, подчёркивая круги под глазами. И мне вполне успешно удавалось выдавать себя за бету. Подавители скрадывали мой истинный запах. Но, увы, и на моё обоняние влияли. При этом у меня на фоне колоссального стресса случилось расстройство пищевого поведения. И я в любой непонятной ситуации жрал как не в себя. Учитывая, что я при этом был неимоверно худ, саркастичен и недоверчив, от меня начали шарахаться вначале сокурсники, а потом и сослуживцы. В силу обстоятельств свободного времени у меня было много, и я полностью посвятил себя учёбе. Это заполняло мою душевную пустоту. Параллельно я учился выстраивать с миром и обществом новые отношения. Наивность и невинность были признаны мной нежизнеспособными. Они не спасли меня от надругательства, а значит, я не могу себе их больше позволить. Я учился язвить, парой слов осаживая излишнее любопытство и пресекая нарушение личных границ. И смотреть на ситуацию с юмором. Иначе мир становился совсем серым, бессмысленным и пресным. Моё упорство в учёбе позволило мне поступить в аспирантуру, а потом получить место преподавателя в школе. Самую первую работу – муниципальную школу - я выбрал лишь за близкое расположение к убогой квартирёшке, которую снимал по вполне вменяемой цене, учитывая, что жил и работал в столице. Мне, собственно говоря, не было принципиально, кому преподавать. Вся моя жизнь происходила внутри, а не снаружи. Чтение и музыка – вот две причины, не позволившие мне сойти с ума. И если музыку я мог слушать не всегда: иногда бессилие, невозможность голосом выразить чувства, утерянные возможности, здорово били по голове, то мир художественной литературы неизменно дарил мне яркие эмоции, новые миры, горько-сладкие от несбыточности мечты, и прекрасные сны. Я приходил в свою убогую квартирку, оставляя за порогом недружелюбный мир, включал классику и готовил что-нибудь необычное. Из-за подавителей у меня были проблемы с обонянием, поэтому я компенсировал приглушённые запахи яркими вкусами, специями. Потом наполнял ванну горячей водой, наливал себе бокал вина и в предвкушении открывал книгу. И книга открывала мне двери в другой мир, где герои были благородны, где альфы всегда успевали спасти своих омег от надругательства в последний момент, а если не успевали, то принимали их такими, как есть, не оставляя со своей болью и горем наедине. Никто даже заподозрить не мог, что желчный, саркастичный на грани ублюдочности, едкий, как кислота, химик любит мир сказок, фэнтези, и иногда эмоционирует над очередным сопливым романом. Так я спокойно жил свою жизнь, где дни были похожи друг на друга, как горошины в стручке. К восьми на работу. По понедельникам педсовет. Обеды из лоточков, принесённых с собой, в учительской. Пьяный трудовик и развесёлый физрук. Детки, отец их, хаос. Звонки папе раз в неделю и отцу раз в месяц. Редкие встречи с родными, которые стоили мне нервов и всей силы воли, что у меня была. И горы домашних заданий, проверяя которые я чувствовал себя Северусом Снейпом, так как очень любил комментировать уровень интеллектуального развития недорослей в уничижительной манере. Тем более глаза у меня были такие же аномально чёрные, как у упомянутого персонажа, да и профессии родственные. Чёрные глаза в совокупности с тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей пугали детишек до икоты. Волосы, правда, подкачали. Я был блондином и стригся коротко, так что отрастить засаленные пряди никак бы не вышло. И хоть внешне я старался быть максимально отталкивающим, но отказать себе в опрятности и чистоте не смог бы. Тем более, что подавители губительно влияли на остроту нюха, и я, не доверяя себе, взял за правило принимать душ или ванну дважды в день. Да и произошедшее со мной не давало мне шансов на пренебрежение чистотой. Мне иногда казалось, что от меня до сих пор смердит насильной вязкой. Беда пришла откуда не ждали. Дом, в котором я арендовал жильё, подготовили под снос. Помониторив на сайтах цены, я был неприятно удивлён: аренда мне была не по карману. Обращаться к родителям я не хотел. Во-первых, мне уже не шестнадцать, я взрослый и самостоятельный омега, во-вторых, почти десять лет я откровенно манкировал их приглашениями по разным поводам и отдалился настолько, что почти потерял контакт. Причин такого неприличного для любящего сына поведения было две. Первая: брат о-папы теперь жил с ними. Тот самый дядя, что сломал мне жизнь. Даже мысль о нём вызывала у меня приступ паники, а о том, чтобы оказаться с ним в одном помещении, – даже речи не шло. Вторая: свой печальный вид демонстрировать родителям не хотел. С годами я не расцвёл, как вы понимаете. Родители – медики. Увидев меня такого "красивого", сразу закатали бы в стационар. Даже если я сниму грим, очки и надену одежду по размеру, это не скроет моей излишней худобы, проблем с кожей, обонянием и общего болезненного состояния. На время поиска нового жилья я снял комнату в общежитии и начал судорожно мониторить предложения по своей специальности. Учитель химии средних и старших классов. И мне неожиданно повезло. Небольшая частная школа для золотой молодёжи как раз открыла вакансию. Рекомендации с прошлого места работы мне дали отличные, несмотря на специфический характер, учителем я был неплохим, так что место получил играючи сразу после собеседования. Наниматель, узнав, что я бета, подмахнул контракт не глядя. Хотя сумму заработной платы, которую я указал, можно было оспорить. Я специально завысил её, предполагая торг. Тогда я не понял, чему директор так радуется, это потом до меня дошло. Работодателя во мне больше устроила моя непрезентабельная внешность и половая принадлежность беты, нежели стаж. Уютный особнячок школы притаился в тихом центре. А вот квартиру по приемлемой для бюджета цене мне удалось найти на окраине, так что я тратил не меньше часа на дорогу. Но зато зарплата позволяла мне не только арендовать квартиру, но и перейти на более дорогие и качественные подавители, что не так травматично влияли на обмен веществ. Я устал жить в мире без запахов, он был будто выцветшим, выложенным ватой. Переход на более дорогие подавители не мог быть резким, так что по моим расчётам к маю я мог полностью отказаться от старых и начать приём новых в чистом виде. Мне предстояли гормональные скачки и более болезненные течки, но если учесть, что я принимал подавители одного вида двадцать лет, то переход на новые в течение десяти месяцев – не так уж и плохо. Моё радужное впечатление относительно нового места работы слегка поблекло, когда я впервые зашёл в кабинет к выпускному классу. В старой школе я работал в смешанных средних классах. Здесь же в классе были только альфы. Богатые наследники владельцев крупных корпораций. Выпускной класс альф – это семнадцатилетние огромные лбы, у которых хер стоит даже на бублик, потому что в нём есть дырка. Политика директора в подборе персонала стала мне понятна совершенно отчётливо. Я, конечно, был в боевом раскрасе: сероватая кожа, подчёркнуто измождённый вид, круги под глазами, злобно поджатые губы, сощуренные чёрные глаза, очки на всё лицо и волосы почти под ноль стриженные. Мешковатый свитер «весёлого» коричневого цвета, штаны на несколько размеров больше, в которых ноги болтались, как градусник в стакане. На руках перчатки, на лице презрение. Был у меня в анамнезе идиот, физик из прошлой школы, который влюбился в мои «изящные запястья и волнующий шёпот». С шёпотом я ничего сделать не мог, связки так и не восстановились. А на руки после нелепого признания я начал надевать перчатки. Тут как раз очередная эпидемия то ли птичьего, то ли свиного гриппа случилась. Маску бы ещё на лицо напялить, но, увы и ах, эпидемия размаха не получила. Когда шумиха в СМИ по поводу эпидемии стихла, я на вопрос, почему в перчатках, отвечал, что у меня ОКР, и растягивал в слегка сумасшедшей улыбке полные губы. И да, губы у меня полные, зубы белые, скулы высокие, нос ровный. Я до сих пор привлекателен без грима и подобранного специально образа, и я себя за это ненавижу. Если бы был обычным, меня бы не изнасиловали... Иногда, разглядывая утром своё лицо в зеркале, я хотел разбить его вдребезги. Но ограничивался лишь тем, что просто уродовал себя каждое утро гримом. Так вот, возвращаясь к нашим баранам. Полный класс лощёных, богатеньких альф, у которых одни мысли, кому бы присунуть, активно принюхивался, когда я впервые вошёл и встал перед ними, представляясь. Я понял, почему директор, нанимающий меня на работу, увидев мою скорбную рожу, так обрадовался. А узнав, что я бета, даже рекомендации читал наискосок. К таким подросткам нормального омегу запускать нельзя. Выебут скопом, а потом ещё и в растлении обвинят, учитывая концентрацию сильных мира сего на квадратный метр. Я улыбнулся, обводя "детишек" тяжёлым взглядом. Но я-то ненормальный. Повеселимся?