Цветочек вяленький

Учиться водить машину в тридцать семь, будучи беременным и имея под рукой мужа с поехавшей на твоей безопасности крышей – это испытание похлеще, чем войти впервые в аудиторию с альфами выпускного класса элитной школы. Там тебя пробуют на зуб, проверяя твою прочность. Тут ты проверяешь на прочность самого себя. Машина, которую подарил отец Сенцова, оказалась неожиданным, но впечатлившим меня сюрпризом. После свадебного банкета Сенцов утащил меня в наши комнаты, как только мы разрезали торт и попозировали фотографу, и до утра не мог успокоиться. Через порог комнаты перенёс на руках, бережно раздел, оставив лишь на голове венок флёр-д-оранжа, содрал с себя одежду и разложив на постели, несколько раз почти довёл меня до оргазма руками и ртом, вылизав с ног до головы. Шея, ключицы, соски, низ живота, паховые складки, внутренняя часть бёдер, тонкая кожа под коленями, косточки лодыжек, пальцы на стопах – язык Олега не пропустил ни миллиметра кожи. Я не знал, что прелюдия бывает такой. Олег всегда был нежным, но сейчас это был какой-то другой уровень интимности. Он будто поклонялся моему телу, читал молитву губами, подушечками пальцев. Это было странно, пугающе и... вдохновляюще. Подо мной натекла лужа, член болезненно прилип к животу, я в очередной раз потерял голос, сорвав его в стонах, а Олег всё не касался тех мест, что жаждали прикосновений, проникновения. – Олег, я больше не могу! – просипел я. – Попроси меня. Попроси. Без стимулятора, без течки, без метки. Скажи сам. Пожалуйста. – Голос Олега срывался. Я приоткрыл глаза и посмотрел на своего мучителя. Корона из рогов, единственная оставшаяся часть свадебного наряда, сползла набок и придавала мужу вид лихой и придурковатый. – Мне это важно, Мир. Я вижу, что ты меня хочешь. Ты течёшь, ты пахнешь, у тебя эрекция. Но я хочу, чтобы меня приняло не только тело, но и ты сам. – Трахни меня, манипулятор хренов! Припухшие, влажные губы Сенцова дрогнули, поползли в улыбке, и я пнул его дрожащей ногой в бок. Зараза хитрожопая! А потом меня поглотил ураган, которым принято давать омежьи имена, потому что именно такими неистово-возбуждёнными бывают иногда силы природы. Вбиваясь в меня, Олег рычал "мой!", закатывал глаза, раздувал ноздри и скрежетал зубами. Его массивное мускулистое тело двигалось как машина, как локомотив, когда поршни неумолимо, неотвратимо набирают ход, слегка постанывая в процессе возвратно-поступательных движений ротора. Оргазм, накрывший меня, был подобен тому, что я испытал в течку. Я кричал и бился под вбивающимся в меня телом. Распущенный узел, запечатавший вход, накачивающий меня спермой, ритмично сокращался, пока Олег, опёршийся на трясущиеся от напряжения руки, смотрел на меня бешеными тёмными глазами. – Твой оргазм – это самое прекрасное, что я видел. Он будто не заметил своего оргазма, испытав его скорее механически. – Ты свой хоть заметил? – вяло спросил я. – Мой случился у меня в голове. Тело вторично. Я расслабился, растёкся лужей, всё ещё ловя остаточные спазмы своего удовольствия и вторящие ему импульсы члена альфы. – Почему в этот раз было по-другому? – Ты мой теперь до конца. Ты дал, открылся, принял. Я взял. Ничего не понятно, но очень интересно. Как вышел из меня узел, я уже не запомнил, потому что уснул. Удовлетворение, полное, поглощающее, всеобъемлющее утащило меня в уютную темноту тихо и незаметно. Утром Олег целовал руку с поблёскивающим кольцом, рассматривал меня сонного и недовольного, довёл до оргазма ртом и не хотел выпускать из постели. Но я хотел не есть, а жрать, поэтому мы выползли на завтрак, постанывая и покряхтывая. От вчерашнего урагана пострадали оба. Отец Олега, оценив мой затраханный вид и сытый вид сына, хмыкнул, а потом спросил: – Мирослав, ты мессенджер читал? – М? – соображал я плохо. А потом вспомнил, что как, отключил звук в телефоне перед церемонией, так и не включал. Да и зачем? Сенцовы вон все за завтраком собрались. Отец и папа у меня в квартире отсыпаются после вчерашнего. А больше мне звонить некому. Олег сказал, что пока мы в постели кувыркались, народ веселился по-полной, начав разъезжаться только под утро. Веник тоже сонный, а Олег-старший вообще не ложился, судя по помятому костюму, галстуку, торчащему из кармана и общему расхристанному виду. Что они вообще тут творили? Надо будет записи посмотреть потом. Открыв телефон, я ожидал нечто вроде: "Будите всех! Я – обосрался! И жрать хочу, аж не могу! ... Орал Олег, а выходило... – Агу!" Но! "Твоя свобода принадлежит только тебе", было написано в мессенджере. А ниже фото потрясающей малышки. Спортивной, красной, крутобокой и с раскосыми, хищными фарами. Первый подарок, который вызвал у меня сильные эмоции. Отец Олега знал ту точку, которую стоило стимулировать. Теперь я мог сесть и поехать куда угодно и когда угодно. У Олега, моего новоиспечённого мужа, была форменная истерика. Сенцов сунул любопытный нос в мой телефон, не понимая, что я рассматриваю с безмолвным восхищением, а потом напрягся. Я всем телом это почувствовал. – Мир, ты же не умеешь водить! – Научусь. – Это опасно! – Буду осторожным. – Ты теперь сможешь уехать в любой момент! – В этом и смысл. – И что мне делать? – Не доводи меня до этого. Поймав смешливый взгляд отца, Олег возмущённо воскликнул: – Отец! Ты ведь знаешь, что он за рулём ни разу не сидел! Ну куда ему сейчас учиться? – Я беременный, а не больной! – возмутился я. – Добро пожаловать во взрослую жизнь, сынок! – хохотнул Сенцов-старший, а потом перевёл взгляд на меня. – Понравилась? – Очень! – не стал скрывать я. – Я рад. Веник, который всё время завтрака просто молча наблюдал за нами, попивая жасминовый зелёный чай из тонкостенной чашечки и ковыряя свои полезные тосты с авокадо и красной рыбой, сказал негромко: – Сынок, если твой отец смог научить водить даже меня, то и у тебя всё выйдет. – Тебя отец учил? – Да. И я тогда был беременным тобой. Омегам в такой период очень важно оставаться социально активными, не оседать дома. Тем более Мирослав – не трепетная омежка, которая млеет от страха перед неизвестным. Они чего, усыновить меня решили? Я никак не прокомментировал эту ситуацию. Но Сенцовы, поставившие своего сына на место, – настолько впечатляющее зрелище, что я просто запомнил этот момент, как нечто прекрасное.

***

Любовь в моё сердце постучалась робко, когда я впервые увидел своего ребёнка. Сморщенного, красного и такого беззащитного, что у меня онемел кончик языка и затряслись руки. Я списал это на гормоны, но любовь не стала стоять на пороге после того как я приоткрыл дверь. Видя, что её пускают, вышибла дверь с ноги. Сенцов и Веник рвались в родовой зал, как мексиканцы в Америку, но "вежливый душнила" неожиданно проявил твёрдость, сказав, что на кесарево им нечего делать. И вообще, при полостной операции посторонние недопустимы в зале. Я был ему неимоверно благодарен. Кесарево мне сделали под эпидуральной анестезией, так что я некоторое время лежал и смотрел в потолок, пока в онемевшей нижней части тела ковырялись. И даже пожалел, что не пустили Сенцова, я бы ещё пару анекдотов рассказал. Коллекция шуток про Олегов требовала слушателей. А вот Венику тут точно не было места, с его-то истерикой насчёт ожидаемого внука. Когда раздалось странное мяуканье, я встрепенулся и через мгновение познакомился со своим сыном. Судя по размерам, это был будущий альфа, но это уже определит генетическая экспертиза, которую проводят сразу после рождения. Малыш был тяжёлым и тихим, когда его положили мне на грудь. Я посмотрел на него, а потом на доктора. – Почему он не плачет? – Не все дети плачут. Тем более мы вам делали кесарево, ребёнок не шёл родовыми путями. – А что с родовыми путями не так? – Всё так, но для ребёнка процесс естественных родов так же непрост, как и для его папы, так что дети зачастую плачут от боли. А для первого вздоха, когда раскрываются лёгкие, крик не обязателен. Это миф. Но мне было уже всё равно, что говорит доктор. Я смотрел на малыша и понимал, что моя жизнь необратимо изменилась. Не в худшую и не в лучшую сторону, просто с этого момента она стала другой. Беременность я носил легко, несмотря ни на возраст, ни на свои проблемы, и только сейчас осознал, что у меня ребёнок. Это было странное ощущение. Я родил человека. Вау! Как такое ненужное и сломанное существо могло произвести это чудо, до мозга не доходило. Но тем не менее именно в этот момент чудо открыло глаза и посмотрело на меня расфокусированно. – Он меня видит? – Нет. Но ощущает, обоняет. Мозг ещё в процессе развития и адаптации, но вы сейчас для ребёнка – основа его вселенной. Целый мир. Единственная константа и точка опоры. Малыш принюхался, и снова будто мяукнул. "Моё!" – заистерили эмоции. Я поднял руку и легко коснулся тёплого тела. Было страшно. Малыш выглядел таким беззащитным, хрупким. – Не бойтесь, прижмите его к себе, – мягко сказал доктор, поймав мой ошарашенный и дикий взгляд. – Ведь уже поздно? – Что поздно? – Передумать? Кажется, я не готов к такой ответственности. Господи, что я несу... – Поздно. Уже давно поздно. Не пугайтесь своих эмоций, они нормальны для первородящих. Я осторожно накрыл обеими ладонями тёплый комочек, и меня утопило в окситоцине. Мозг плавился от любви, желания защитить, нежелания делиться этим необыкновенным, потрясающим существом, что сопело тихо на моей груди. – Мне надо что-то от гормонов, доктор, – просипел я. – Я схожу с ума, и мне это не нравится! Доктор склонился надо мной, посветил в глаза, померил пульс и сделал укол, от которого меня унесло в тёмную глубину химического сна. Проснулся я от воркующего голоса. Открыл глаза и сразу увидел Веника, который бережно держал на руках свёрток, что-то нашёптывая. – Мир? Я повернул голову и увидел сияющие глаза Сенцова. Он был похож на идиота больше, чем всегда. Удивительно, но меня это не раздражало. Почти. Возможно, пройдя через болезненный процесс естественных родов, я не был бы так лоялен. Но безболезненное кесарево хранило наш брак, и я был рад, что благодаря чудовищу у меня теперь есть ребёнок. Страха больше не было. Как и истеричного собственничества. К тому же начинал побаливать шов, и были странные ощущения в груди. Я попытался приподняться, но шов отдался в пах тяжёлой, глубинной болью, и я застонал. Сенцов вскинулся, прижимая меня за плечи к постели. – Не двигайся резко! Тебе нельзя! А то я не понял. – Мирослав, как ты? – спросил Веник. – Как будто меня порезали, – сказал я. – Тебе, к сожалению, сильнодействующих обезболивающих нельзя. – Почему? – При грудном вскармливании это может быть опасно для ребёнка. Бля! Я скосил глаза вниз, поняв, что грудь под тонкой рубашкой припухла, соски зудят и стали гиперчувствительными. Я оказался морально не готов к тому, что мне ещё и грудью придётся кормить. Но тут моё чудо мяукнуло, грудь потянуло, а ткань вокруг сосков помокрела. Твоего папу! – Помоги мне сесть! Сенцов медленно приподнял меня за плечи, подсунул ещё одну подушку и так же аккуратно уложил на неё. Я протянул руки, и Веник вложил в них ребёнка. Я дёрнул завязку у ворота, стянул рубашку с одного плеча и приложил малыша к груди. Он принюхался, а потом схватил сосок беззубым ртом. А я ошарашенно раскрыл глаза. Ощущения были такими острыми, что я еле удержал вскрик. Задница начала конвульсивно сокращаться, матка тоже. Это было больно и возбуждающе одновременно. – Выйди! – просипел я Сенцову, смотрящему на меня горящими глазами. – Но, Мир! – Олег, выйди пожалуйста, – неожиданно поддержал меня Веник. Когда обиженный муж вышел, я тихо застонал. – Тебе больно, или ты возбуждён? – спросил Веник. – И то, и то! – Не бойся, это нормально. Гормональный фон стабилизируется, и потом ни боли не будет, ни такого острого возбуждения. – Это же ёбаный стыд! – Это всего лишь гормоны, Мирослав. Для того, чтобы матка очистилась после родов, при вскармливании у нас вырабатывается окситоцин, вызывающий сокращение матки. К тому же это укрепляет связь между папой и ребёнком на животном уровне. – Я не животное! – Психологически – нет, физиологически – да. Господи, во что я вляпался?! Малыш умиротворённо чмокал, возбуждение начало потихоньку сходить на нет, и матка не сокращалась больше так болезненно-резко. Конвульсии стали мягче, реже... Я понял, что засыпаю. – Наш малыш альфа, Мир, – мягко сказал Веник. Я улыбнулся, подумав, что значит малыш в безопасности. И заснул.

***

Под вечер ко мне приехали родители и Сенцов-старший. О-па держал малыша, как великую драгоценность. А я видел, как на него смотрит Веник. Как Голлум на кольцо на руке Бильбо Беггинса. Мда. Жаль, что Веник себе второго Сенцова не родил. Его по поводу ребёнка кроет ещё сильнее меня.

***

Домой мы вернулись, как только мне сняли швы. Заживали они неплохо. Я имел беседу с "вежливым душнилой". Он сказал мне после осмотра, что мне стоит удалить рубцы, оставшиеся от разрывов, если я планирую рожать ещё. Рожать ещё я не планировал категорически. Я, несмотря на удушающую и пугающую любовь к ребёнку, умом понимал, что если бы не обстоятельства, не хотел бы пройти ни через беременность, ни через роды больше. Поэтому я потребовал, чтобы мне поставили противозачаточную спираль. От секса с Сенцовым я не отобьюсь. Да, в общем, и не собираюсь этого делать. Кормить я приспособился. Матка больше не сокращалась так болезненно, а вот возбуждение я испытывал. Поэтому спираль была мне совершенно необходима, потому что я собираюсь стребовать супружеский долг, как только предоставится такая возможность. Гормоны крыли меня так, что я готов был завалить Олега на больничную койку и воспользоваться его предложением поменяться ролями. То есть выдрать так, чтобы он скулил и подмахивал. У Сенцова, которого я затащил в постель, как только мы вернулись домой, а ребёнок сыто и сладко спал в своей кроватке, был такой одурело счастливый вид, что я думал, что он мозгами двинется. Мы занимались сексом до последнего дня беременности, хоть живот и ограничивал нас в разнообразии поз. Но брал меня после родов Сенцов так, будто мы год не виделись. Дрожа, задыхаясь и постанывая. Мне же не помешала даже боль в шве. Скулил и подмахивал я, забыв о своих грязных желаниях. Когда я ушёл в ванную, Сенцов, лежащий на кровати, ловил дзен. Видимо, не ожидал от меня такой инициативности и страсти. – Мир. – М-м-м? – Я хотел поговорить с тобой насчёт того, что произошло в школе. Я поднял глаза от малыша и посмотрел непонимающе. Я только вышел из душа после бурного, дикого соития и пошёл проверить, как там ребёнок. – Ты о чём? – Я не имел права подливать тебе пробудитель. – Да иди ты? Сам сообразил или подсказал кто? – Сам! Мир, я не знал, что ты на подавителях. Не знал, через что ты прошёл. Я... прости меня! Я не прав. Думал, что если у тебя стоит, если реагируешь на меня, впустил, кончил подо мной, значит – принял. Это сейчас я понимаю, что у тебя гормоны зашкалили до помрачения. Мне папа объяснил, что такое может быть, если после длительного приёма подавителей, принять пробудитель. – Почему ты не поговорил со мной откровенно? – Ты был таким недоступным, ироничным. А ещё я был уверен, что ты просто флиртуешь. Набиваешь себе цену. И решил немного подтолкнуть. Прости! Прости, пожалуйста. – Я это не контролирую. – Что? – Момент прощения. Эта спонтанная реакция. Да и зачем тебе моё прощение? На брак я согласился, ребёнка тебе родил. – Я тебя люблю. И мне важно понимать, что ты со мной не из-за обстоятельств, но и потому, что сам этого хочешь. Что допускаешь мысль, что сможешь простить меня. И полюбить. – Ну про любовь это ты прямо размечтался, а вот простить я тебя могу. Я простил, наверное, когда дверь в гостинице открыл. Я ведь хотел в окно выйти... Сенцов стёк с лица, а потом ринулся мне в ноги. Обнял за талию, уткнулся в колени. Господи, он порывистый, как ребёнок. И такой же эмоциональный! Ну куда ему малыш, если он сам дитя? Я положил ему руку на голову, запустил пальцы в волосы. Волосы были густыми, шелковистыми. Как у Веника, только цвет другой. – Олег, мы все совершаем ошибки. И ты, и я. Все. – Я свою осознал, – глухо сказал он. – Ты жалеешь? – О чём? – Что вышел в дверь, а не в окно? – колени помокрели, а массивные плечи Сенцова затряслись. Кажется, он плакал. – Нет. Если бы я вышел в окно, я бы подтвердил, что сделанное со мной насильником имеет право на жизнь. Я бы расписался в том, что он меня уничтожил, унизил. Что он прав. Ведь насилие – это всегда попытка доказать жертве, что она слабее, хуже, ниже. Творящий насилие берёт на себя функцию бога. Считает, что имеет право на то, чтобы распоряжаться чужой жизнью, чужим телом. Я доказал, что это не так. Это моё дело, моё тело, моя жизнь. Мой выбор.

***

Через несколько дней Сенцов сунул мне в руки конверт. Я был искренне удивлён. Нет, я знал, что он умеет писать, но что он напишет мне письмо, не ожидал. В конверте был всего один лист со стихом. Стихом, Карл! Сломанный, но не вдребезги. Слегка надколотый внешне. Но внутри ты мало того, что разбит, разрушен. По твоим осколкам ещё и ходят безжалостно, с хрустом. "Забери всё, что ещё не сломалось", твоё сердце кричит. Но никто не слышит, как тебя слёзы душат. – Разве это можно собрать? – удивляются наивные люди, Мир к которым не был жесток, не бил их наотмашь. – Зачем нам этот хлам? – крутят они в руках то, что им случайно досталось. – Впрочем, его интересно разглядывать. Пусть будет. Они не знают, что розовые очки Бьются стёклами внутрь, западая осколками в душу. И что можно всплыть, только достигнув дна Чтобы от него оттолкнуться, пока тебя бездна душит. Никогда целому не понять разбитое. Никогда не осознать, зачем эти осколки клеить. А если это – всё что от тебя осталось? А если это единственное, что ты можешь предъявить свету? И хотя битое стекло в калейдоскопе складывается завораживающе. Они не видят в этом красоты, не понимают боли. Не знают, зачем ты до сих пор дышишь. Как плаваешь? И не задаются вопросом, как ты выдерживаешь столько. Некоторые всё же ставят: на зеро и даже на красное. Рискуют собирать осколки незащищёнными, непривычными к стеклу руками. Не зная, что даже маленькая стекляшка может нанести большую рану. Не понимая, что не стоит брать стекло слабыми, нежными пальцами. Бросьте меня в тигель, поддайте жару. Я снова хочу быть не предметом, а материалом. И пусть эта не та форма, к которой я привык, в которой слежался. Но если в мои трещины залить золото, то Даже битое становится не хламом, а пьедесталом. И найдётся идиот, который на него воздвигнет Всю свою любовь и свои надежды. И заставит тебя гордиться даже малым. Даже тем, что ты до сих пор просто дышишь. Этот идиот знает, что из битого стекла складывают Витражи, картины, и даже замки. Строят их на песке запачканными руками. А потом умиляются и даже плачут. То, что нельзя починить, ведь можно создать заново. Лист выпал из моей руки. Я сидел в оцепенении. Никогда не думал, что насекомое поймёт то, через что я прошёл. Поймёт так полно, глубоко, прочувствованно. По щеке потекло, и я непонимающе прикоснулся к ней рукой. Прозрачная солёная влага была слезами. Я плакал от злости, хохота, бессилия, ненависти, боли. Но впервые я плакал от благодарности. Никогда бы не подумал, что мне так был нужен человек, который понял бы меня до самой глубинной, скрытой от самой себя эмоции, до самой сути. Со слезами из меня будто вышел последний осколок, который мешал мне видеть мир, видеть себя, искривляя всё, уродуя. Я вдруг ощутил себя свободным, лёгким и... любимым.