Цветочек вяленький

Я открыл дверь номера, и мне под ноги свалилась гора. Она хлопала заплаканными серыми глазами и смотрела на меня со смесью страха, надежды и любви. Ну и что мне делать с этим насекомым? И ведь настойчивое какое. Как заёбистая муха, которую убить не можешь, потому что вёрткая очень. Олег лежал у моих ног и сглатывал нервно. Не такое уж и отвратительное имя. А волна стёба над ним рано или поздно пройдёт. – Хрен с тобой, назовём его Олег. Пусть все кругом ёбнутся, – тупо пошутил я, с интересом рассматривая гамму эмоций на лице чудовища. У чудовища почему-то был подбит глаз. Интересно, от кого из отцов ему прилетело?

***

После того, как я вышел в дверь, а не в окно, жизнь завертелась с такой скоростью, что у меня кружилась голова. Ну и из-за токсикоза тоже. Первая беременность в тридцать семь – это вам не просто так. Хотя, по словам омеголога, носил я легко. А забеременел вообще чудом. Видимо, Сенцов очень этого хотел или сперматозоид был таким же вёртким, упорным и настойчивым, как его отец. На первом УЗИ, на которое надо было идти с полным мочевым пузырём, я чуть не опозорился. Доктор оказался моим братом по разуму. Он долго водил по моему плоскому животу датчиком, а потом заявил на голубом глазу: – У вас паразит, – вид у доктора при этом был крайне сосредоточенный, но его выдавали предвкушающе блестящие глаза. Я хмыкнул и сжал ноги. Если он продолжит в том же духе, я рискую обмочиться. – Что-то типа глистов? – с тревогой спросил я. Веник замер, широко раскрыв глаза, а Олег схватил меня за руку. Доктор покосился на группу моего сопровождения и закатил глаза. – О, да! Можно и так сказать. Но, не беспокойтесь, многие омеги начинают любить своего паразита, дают ему имя, наряжают. Водят играть с другими паразитами, – я реально сейчас письну! Остановись, эскулап! – Играть? – мой голос дрожал от сдерживаемого смеха, а Веник трясущимися руками начал ковыряться в сумке. Олег замер, как истукан. Они с отцом всегда замирают в непонятной ситуации. – У него ваши глаза, – сказал доктор и повернул экран аппарата ко мне. На экране на сером фоне было образование более тёмного цвета в форме овала. И в нём хаотичный набор каких-то мазков мелко пульсировал. Тут я не выдержал и заржал, а Веник грохнулся в обморок. Олег тоже, кажется, собирался в царство беспамятства, потому что был белым как мел. Доктор посмотрел на лежащего у его ног Веника с сочувствием и сказал: – Я пришлю ассистента. Он поставит вас на учет. И нашатырь принесёт. Когда этот же омеголог на осмотре в кресле, где я сидел, неприлично расставив ноги, а бледный Олег маячил за ширмой, назвал меня старородящим, Олег на него натурально зарычал, а Веник задрал аккуратный носик и ушёл к начальству. Ругаться. Доктора мне сменили, и новый был настолько вежливым, что проверял теперь уже мою психику на прочность. На языке так и вертелась очередная язвительная гнусь. Но я не решился больше подвергать Веника таким испытаниям. Да и с доктором мне лучше сотрудничать, а то он меня вежливостью затошнит. Кстати, слово "старородящий" меня лично не смущало. Это ведь правда. И первый доктор меня бы более чем устроил. Но спорить с окружившими меня Сенцовыми, которые ко мне даже родителей неохотно подпускали, себе дороже. А ещё второй омеголог, которого я называл "вежливый душнила" про себя, на полном серьёзе заявил мне, что регулярный секс не только позволит мне носить беременность легче, но и для малыша полезен. Не удивлюсь, что он мстил мне за прорывающийся сарказм. Омеголог научным языком вещал мне в вытянувшееся от такой подлости лицо, что мол, сперма альфы, поставившего метку и являющегося биологическим отцом ребёнка, несёт в себе не только необходимые гормоны, но и аминокислоты и белки, полезные для организма малыша. Надо было видеть лицо Сенцова при этом. Он светился, как радий! И готов был делиться своими аминокислотами и белками прямо тут, в кабинете доктора, как только тот уйдёт за результатами биохимии крови. Спасибо, что доктор никуда не вышел, а результаты анализов ему принёс медбрат, спасая меня от надругательства. Душнила подставил меня конкретно. Оказывается, теперь мы не просто трахаемся с завидной регулярностью, потому что Сенцов – похотливое животное, а гордо творим свою миссию по поддержке ребёнка. И все мои слова, что Олег – просто извращенец, у которого стоит на мои кости, разбивались об этот сомнительный аргумент. В ответ я отрывался на моей любимой теме: Олегах, и никто меня остановить не мог. Более того, я умудрился отца Олега тоже втянуть в это безумие. Мне Сенцовы купили какой-то нереально навороченный телефон, где были вбиты все номера старых и новых родственников, и каждое утро я начинал с рассылки олегавируса обоим Олегам и несчастному Венику. На папу я ещё злился, и поэтому мы только переписывались, в основном на тему моего самочувствия. А отцу я шутки вообще не слал, какие нахрен шутки, когда у него по пять-шесть операций в день? А в редкие выходные он отсыпается. Отец Олега, кстати, ничего мужик оказался, с юмором. Он мне тоже начал шутки про Олегов присылать. Мы с ним за завтраком даже ржали над наиболее удачными, пока моё одноклеточное обжигало меня обиженно-ревнивым взглядом, а Веник закатывал глаза и пинал мужа под столом. Вот и сегодня утром шутка "Олег решил прикинуться дрессировщиком тигров, но они его раскусили" – сделала мой день. Я смотрел на личного Халка, розовощёкого, счастливого и хихикал. Учитывая, что он сегодня утром поимел меня два раза, понятно, почему рожа такая счастливая. Но мне, помимо секса, хотелось эмоционального разнообразия. Не когда меня утыкают лицом в подушку или льют в уши сладкую чушь о моей неземной красоте, а качественного юмора и возможности поупражняться в сарказме. Привык за годы издевательств над школьниками. Троллить в семье Сенцовых я мог только Олега-младшего. Веника язык не поворачивался, он моё чувство юмора не понимал, факт моей беременности принял очень близко к сердцу и вообще был трепетным омежкой. А Олега-старшего я уважал. Особенно после того, как узнал, что это именно он втащил сыну за пробудитель, подлитый мне в воду. По альфьи втащил, прямо в глаз, без нотаций и долгих разбирательств. Впрочем, Олег меня почти не раздражал. Секс был отличным, на шутки Олег почти не обижался, учился, готовясь к поступлению на биофак, тренировался. По своему предмету я Олегу помогал и не мог отрицать, что он умный и легко схватывает материал. Когда насекомое поняло, что я аборт делать не собираюсь и согласен на брак, его отпустило истеричное состояние, в котором он боялся выпустить меня из поля зрения. Ряд выставленных мной условий выслушал внимательно, со всем согласился и выполнял неукоснительно. Условия были простыми: никакого ограничения свободы, то есть из особняка я могу выходить когда угодно и куда угодно. Никакого манипулирования через метку, иначе я её удаляю. Никаких поползновений к моему телу, если я говорю "нет". Никаких препаратов, витаминов и прочего, без предупреждения. Никаких измен. Я слишком для этого брезгливый. Хочет засовывать в кого-нибудь свой член – пусть дождётся, пока я съеду. Делить постель на троих я не собирался из принципиальных соображений. За мной закрепили водителя и машину. Купили квартиру в тихом центре, куда я уезжал просто побыть в одиночестве или встретиться с родителями. Выдали карту, по которой я мог совершить любые покупки, и пообещали их не контролировать. Я травмированный, но не тупой. И моё решение оставить ребёнка – крайне дорогостоящий и долгосрочный проект. Я видел немало омег, которых вначале очень любили и обещали золотые горы, а потом бросали, остыв, и они перебивались с воды на хлеб, стараясь дать хоть что-то своему ребёнку, зачатому от великой любви. У меня ни любви нет, ни желания страдать. А вот ребёнок будет. И мне нужна финансовая подушка, которая позволит мне, не теряя человеческого достоинства вырастить малыша. Поэтому я открыл счёт, куда регулярно переводил определённую сумму с карты. Ни украшения, ни гаджеты, ни брендовая одежда меня не интересовали, а вот стабильное будущее, где я уже отвечаю не только за себя – очень. Никто из Сенцовых действительно целей моих трат не уточнял, и я был спокоен в этом отношении. А ещё я отдельно обсудил момент, что если я захочу развода, то мне его дадут после того, как ребёнку исполнится двенадцать. Когда он сам уже сможет решать, с кем хочет остаться, с отцом или папой. Либо же в любое время, если Олег изменит мне или применит любое насилие – моральное или физическое. Это мне пообещал Олег-старший, и я ему поверил. Получив свои свободы и права, я перестал себя чувствовать загнанным в угол. А когда меня отпустил токсикоз первой трети беременности, был откровенно счастлив. На работу я радостно забил, хотя мне и дали возможность до седьмого месяца преподавать. Желания учить детей у меня больше не было. Впрочем, как и отсутствие необходимости добывать хлеб насущный меня не тяготило. Из сложившейся ситуации я собирался извлечь как можно больше плюсов, не обижая себя. Я уже это проходил, мне не понравилось. Свою квартиру, небольшую и уютную, я обжил, но бывал там редко. Сенцов оказался неожиданно удобным. Он хорошо пах, комфортил меня, отлично трахал, был внимательным и нежным. Гормоны скакали, и я иногда срывался в плаксивость или злость, но он это терпел с удивительной для своего возраста мудростью и пониманием. За всё время моей беременности Сенцов оставил меня по своей воле лишь однажды: они с отцом поехали в какую-то командировку. Сказал, что в деловую, но у обоих, когда они вернулись, оказались сбиты костяшки рук. Когда я спросил у Веника, куда это они ездили такие деловые, тот лишь посмотрел на меня странно, а потом улыбнулся так, будто перед ним заусенец, который он сейчас изничтожит щипчиками – мечтательно и кровожадно. – У Олега и... – скажи "Олега!" орало моё больное чувство юмора, но увы, – и мужа были незавершённые дела. – Требующие кулачных разборок? Они связаны с криминальными структурами? – Мирослав, это вам, с вашим воображением, надо для криминальной хроники тексты писать. Нет, конечно! Но вы всё время забываете, что мы омеги, а они – альфы. И альфам свойственно защищать своё. Я нихрена не понял, только покивал многозначительно. Последнее время я предпочитал с о-папой не спорить. Вениамин вообще был таким... омежным. Текучим, шёлковым, мягким. Как вода, что постепенно стачивает камень. Я таким не был, и это вызывало у меня амбивалентные чувства: меня поражало это умение добиваться своих целей неявно, не нахрапом, и я понимал, что никогда не буду таким. Да и не хочу. Это как разглядывать очень красивое украшение, которое точно не будешь носить, потому что тебе оно не идёт, но вот человеку, на которого оно надето – подходит просто идеально. Родители ко мне теперь приезжали по первой возможности. Отец реже из-за работы, а папа чаще. С папой я всё-таки помирился. Да и его мотивы можно понять, они уже махнули на меня рукой в смысле внуков, а тут находится альфа, который рассыпается в словах любви к его престарелому сыночку и говорит, что у него скоро будет внук. Вот он и сдал меня с потрохами, зная мой сложный характер и надеясь, что в итоге делает лучше мне же. Осуждал ли я папу за его поступок... В итоге нет. Я по себе знал, что всегда проще осудить, чем попытаться понять. Я попытался и в итоге оправдал его почти по всем статьям. Никто из нас не идеален. Слава всем богам, хоть дядю в эту ситуацию не впутали. А могли, он все же живёт с родителями. Тут бы моей выдержки точно не хватило. Попытки папы, мягкие и неявные, вызнать личность насильника я пресекал. Он не пёр, как отец, буром, а просто подводил к этому разговор несколько раз, пока однажды я в резкой форме не попросил больше не поднимать эту тему, сказав, что она для меня крайне болезненна и я не собираюсь рисковать своей беременностью. Папа тогда заблестел глазами, опустил голову, зашмыгал носом, и, в итоге, я же его и успокаивал. За каким хреном я родился омегой? Ну вот не моё это. Ни слёзы, ни манипуляции, ни нежность и чувствительность. Больше папа попыток не предпринимал, и я понадеялся, что вопрос закрыт. Но, как оказалось, нет. Папа, приехавший в этот раз одновременно с вернувшимися из командировками Сенцовыми, огорошил меня информацией о том, что дядя утонул на рыбалке. И похоронили его в закрытом гробу, так как тело сильно пострадало, пока его нашли. Это ошеломило меня до ступора. Я почувствовал, как внутри расслабляется, распускается сеть, которой была опутана душа. Как будто с плеч сняли гору. Выходит, я даже не понимал до этого момента, до какой степени сам факт существования дяди давил на меня? Все эти годы я подспудно боялся, что он либо снова попробует достать меня, либо расскажет о произошедшем кому-нибудь. Папа, который мне это сообщил, смотрел на меня очень внимательно. Когда я выдохнул от облегчения, не сдержав чувств, спросил тихо: – Это ведь он, Мир? Он тебя изнасиловал? Я кивнул. Чего уж теперь. Теперь я свободен. Свободен! Внутри бушевал такой вихрь, что казалось, меня сейчас поднимет над полом и закрутит, а я буду визжать от счастья. – Когда ты в мае на реке простыл, это ведь было не от купания? – Не от купания пап. Я в воду вообще не заходил. – Голос неожиданно сел. Резко и, увы, закономерно. Будто последний раз на моё горло легла чужая безжалостная рука. Это, наверное, психосоматика. Я прокашлялся и понял, что рука разжалась, спазм отпускает, горло расслабляется. – И волосы ты именно тогда обрезал... – проговорил тихо отец. – Как же мы это пропустили... Почему ты не рассказал? – Из-за Вити Ветрова. – Теперь правда давалась легко и непринуждённо. Папа поднял брови домиком непонимающе и изумлённо. – А Витя тут причём? – Вы тогда так бурно и неадекватно отреагировали. Подумаешь, Витя предпочитает омег. Он же не убил никого, не изнасиловал. Просто он не такой как все, но не больше. И я подумал, что на случившееся со мной отреагируете ещё хуже. Что отвернётесь от меня, как родители отвернулись от Вити и его омеги. Я же себя винил в произошедшем в первую очередь... – Прости нас. Прости! Никто не идеален, Мир. Мы с отцом увлечены работой, и это всегда стояло на первом месте. Да и кто мог подумать, что родной человек окажется опасным для ребёнка... Папа вдруг расплакался горько, по-детски. Раскоромыслив некрасиво рот, с завываниями. Я обнял его, прижав к груди, начал поглаживать по вздрагивающей беззащитно спине. В этот момент, отпуская своё прошлое, я и папу простил. Всё это больше не имело уже значения. Важно что мы живы, здоровы и даже счастливы. Я – так точно. Смерть дяди стала для меня освобождением и поставила окончательную точку в этой истории. – Пап, а если бы и я в омегу влюбился? Вы бы от меня отказались? – мне всегда это было интересно. – Нет, конечно, – гнусаво сказал папа. Он так и не смог поднять на меня глаз, сидел, уткнувшись в плечо. – Расстроились, но не отказались! По большому счёту какая разница, с кем спит твой ребёнок, если он жив и здоров? Я непроизвольно положил ладонь на живот. Мне тоже это будет безразлично. Хоть альфа с альфой. Где же вы были, папа, с отцом, когда мне так нужны были ваши слова? Не испуг в глазах и словах, что я такой же как Витя, а чёткие уверения, что каким бы я ни был, вы всё равно будете любить меня. – И если бы ты тогда рассказал об... изнасиловании, мы бы поддержали тебя. Мне невыносимо думать, что тебе в одиночку пришлось пройти этот путь. Я горжусь, что ты не сломался! Папа отстранился и улыбнулся мне несмело. Иногда я чувствовал себя старше, чем он. Я сломался, папа. Ещё как сломался. Но человек – такая зараза, что даже сломанный он живёт, дышит, мечтает. Восстанавливается. Иногда в процессе реконструкции становясь совершенно другим. И факт в том, что сделанного, сказанного, случившегося не воротишь. Так же как и ошибки свои не отмотаешь назад. С другой стороны, не совершив эти самые ошибки и не осознав, мы ведь не повзрослеем.

***

Сложить два и два мне удалось, когда эмоции отпустили. Ощущение свободы, потом откровенный разговор с папой, переживания и мысли о том, как я бы поступил на их месте – весь этот коктейль бродил во мне ещё несколько дней. Все эти дни я отсиживался у себя в квартире, пока на порог не приползло чудовище, желая потискать в когтистой лапе свой цветочек вяленький. Тискало оно меня до изнеможения и сухих оргазмов. А потом, когда кровь прилила к верхнему мозгу, до меня дошло, что значат сбитые костяшки, слова Веника про альф, защищающих своё, "неожиданная" смерть дяди и быстрые похороны в закрытом гробу. И я впервые порадовался, что у насекомого отец при деньгах и власти. От этого оказалась польза не только в том, что они могут позволить "окучивать" приглянувшегося сыночку омегу всеми способами, чтобы тот никуда не сбежал. Но даже подчистить его дурное прошлое. Что ж, будем считать это компенсацией за мою поруганную честь и покушение на свободу воли.

***

Однажды Олег, после секса включив свет, рассматривал меня. Была у него такая дурацкая привычка. Я лежал вялый и томный. Сопротивляться сил не было, и я махнул на эту странность Сенцова рукой. Не ссытся в постель и ладно. Даже продекламировал стишок по этому поводу, несколько противореча себе: – Олежка парень неплохой, только ссытся и глухой. Упомянутый Олежка вздохнул, но промолчал. Он как раз изучал мою ладонь, поднеся её близко к глазам и периодически целуя. – Мир. – М-м-м? – А ты правда сделал бы аборт, не останови я тебя? – Ты меня не остановил. Я сам остановился. – Но ты его рассматривал? Я рассматривал выход в окно, аборт это отменило бы автоматически, но рассказывать про это я не собирался. Поэтому сказал: – Да. – И ты убил бы ребёнка? – Да. – Почему? Потому, что убил бы себя. Но про это я тоже промолчу. Хотя был у меня более весомый и не менее трагичный аргумент не рожать. Его я и озвучил: – Потому что я не хотел родить омегу, которого потом кто-нибудь натянул бы на член от большой любви. Руку резко сжало, и я зашипел, выдёргивая её из лапищи Сенцова. Он же лёг на бок, спиной ко мне и задрожал. Перегнувшись через одноклеточное, я понял, что он плачет. – Ты ёбнулся окончательно? – Я не смотрел на ситуацию под таким углом... – прогнусавил Сенцов. О, у кого-то завелась совесть. Или открылся третий глаз. – То есть, когда я тебе своим ртом пытался объяснить, почему так зол на тебя и не хочу видеть твою рожу, ты думал, что я флиртую, набиваю себе цену или капризничаю? – Да. До того, как узнал, что тебя изнасиловали, да. – Идиот... Сенцов резко развернулся ко мне, хватая, заваливая на постель спиной. Он, несмотря на свои параметры, отлично владел своим телом. Навис надо мной, шаря глазами по лицу. – Ты простишь меня когда-нибудь? – Когда расскажу все шутки про Олегов. – Я и сам не знал ответ на этот вопрос. – Может оптом расскажешь сразу все? – Здравствуйте, меня зовут Олег, и я пиздабол. Садись Олег. Я не Олег, – выдал я, не моргнув. Олег хмыкнул, а потом поцеловал меня. Глубоко, раздвигая губы собственнически, проникая языком, заводясь сразу до трясучки. Навалился всем телом. Целоваться мне понравилось. Мы начали практиковаться ещё в номере "Националя", когда уёбище поняло, что аборт я делать не собираюсь, на брак согласен, а ряд условий, выставленных мной, его не смущают. Я посчитал тогда возможным ответить на поцелуй, закрепляя соглашение между нами. С тех пор мы не останавливались. И обнимать я себя позволил. Вообще, открылся для нежности, любви, заботы. Это необходимо не только моему нерождённому малышу. Это нужно новому мне, который решил, что прошлое не имеет значения и что я заслуживаю счастья.

***

Я завис над потрясающими, отвратительными эклерами с масляным кремом. Во мне уже было три, и я думал, смогу ли поместить четвёртый. Рядом стояла кружка с кофе. Не чашечка из тонкого костяного фарфора, а кружка, право на которую я выбил себе у Веника. Вернее не так. Требовал я у Веника, который зудел, что беременным крепкий кофе нежелательно в принципе, а кружками – так вообще запрещено. А Олег просто молча притащил мне кружку на 600 мл, где было написано: "Олег – всему голова!". Я ржал так, что еле до туалета добежал. Потом заклеил надпись цветным скотчем и теперь кофе пил только оттуда. Форма оказалась у чашки очень удачная. Вздохнул и надкусил самый кончик пирожного. Он оказался именно тем, где есть крем, и я счастливо зажмурил глаза. – Мир! Бля! Такой момент испортил! Открыв глаза, увидел перед собой чудовище, которое смотрело на меня с умилением. – Внемлю тебе, смерд! – Ну, Мир! – Олег, если ты не знаешь значение некоторых слов, уточняй, а не нуди. – Я знаю слова, даже такие как "смерд". – И? Чего припёрся? Видишь – я разлагаюсь морально, а ты мне мешаешь. – Как я могу помочь тебе? Вопрос был странным и неожиданным. – Уйти и не мешать мне впихнуть в себя четвёртый эклер? – предположил я. Олег упрямо мотнул головой. – Я про произошедшее с тобой. Я... можно это как-то облегчить? – Ты нашёл хроноворот? Изобрёл машину времени? Ощутил в себе суперсилу? Наложишь на меня Обливиэйт и вернёшь в естественную среду обитания? – Мир, – взгляд Сенцова вдруг стал тяжёлым и твёрдым, как у моего отца, и я приоткрыл рот от такой неожиданной трансформации. Да он альфа! Ух! Аж соски напряглись. – Я хочу знать, чего ты хочешь от жизни и как тебе это дать. И понимаю, что ты глубоко травмирован прошлым. Ну и я... В общем, давай сходим к психотерапевту. Неожиданно. Веник подлил что-то сыночку, стимулирующее мозговое кровообращение? Олег решил эволюционировать из одноклеточного в хордовое? Да и пофиг, с другой стороны! В любом случае я повеселюсь. Я состряпал обиженное лицо и сказал срывающимся голосом: – Я не псих! – Нет, конечно! Но это не отменяет того, что тебе стоит поговорить с кем-то, кто тебя не бесит, как я. Истину глаголет. Натурально эволюционирует на глазах. – Я подумаю. – Спасибо. Тебе кофе сделать ещё? Я посмотрел на надкушенный эклер и на остывший кофе. – Нет. Я сыт. Чувство сытости вдруг свалилось тяжёлой глыбой, меня затошнило, и я убежал в туалет, оставив Олега в амбивалентных чувствах. Он был рад своей мнимой победе, но не уверен, что я не устрою ему очередной квест. Метко блюя в белоснежное нутро, я думал, что если бы Сенцов предложил мне тогда в классе вместо ночи в гостинице оплатить психотерапевта и стоматолога, я бы сам номер в гостинице забронировал и даже надел бы красивое бельё.

***

Я уже и забыл про этот разговор, но после очередного осмотра у вежливого душнилы, на который мы ездили раз в неделю, вернее куда меня настойчиво таскал Веник, мы почему-то поехали не вниз, а вверх. Я вопросительно посмотрел на Сенцова, который всегда ездил с нами. Иногда мне казалось, что он думает, что я сбегу прямо из больницы, приложив нежного Веника по мозгам особенно нелепой шуткой и наплевав на наши договорённости. Олег сжал слегка мою руку, посмотрел слегка виновато. – Не сопротивляйся, ладно? Ну вот кто так говорит? Естественно, я сразу напрягся. А увидев на двери неизвестного кабинета табличку:

"Патрушев Пётр Алексеевич, психотерапевт ДМН"

Попытался вырвать руку и сбежать для пущего эффекта. Пусть думают, что мой гордый Варяг никогда не сдастся. Но сзади меня подпёр Веник, а Олег руку не выпустил, подхватив меня второй под локоть, аккуратно, но твёрдо. Петр Алексеевич оказался бетой лет под пятьдесят, спокойным, как воды океана в штиль. Он с умиротворением смотрел на спектакль, который я закатил, когда пинал Олега ногой, сипел, что меня силой тащат и я не псих. А Веника обозвал упырём и ебанутым папашей, который готов на всё, чтобы его сынок был доволен своей игрушкой. В итоге я сказал, что пока Сенцовы не выйдут, я отказываюсь говорить. Когда те исполнили требуемое, сел в кресло и улыбнулся доктору. – Это было занимательно, – улыбнулся тот в ответ. Голос у беты был шикарным. Тенор, богатый, скорее всего грудной, заливчатый в процессе пения. – Мне тоже понравилось. – Дрессируете? – В силу своих скромных возможностей. – Вы не против общения? – Нет, конечно. На самом деле надо было это сделать ещё двадцать лет назад. – Мы сработаемся. Я поёрзал в кресле, устраиваясь удобнее. – Кушетки у вас нет? – Есть. Знали бы, как я рад этому шаблону американских фильмов. Людям проще говорить сложное глядя в окно или в потолок. – Я бы предпочёл окно. Пётр Алексеевич встал, пригласил меня за ширму. Там действительно стояла кожаная кушетка. Прямо рядом с панорамным окном в пол. Рядом колосился какой-то цветок в массивной кадке. – И плед дадите? – Обязательно! – В голосе беты я услышал улыбку.

***

Подготовка к свадьбе была ужасной. Мало того, что на неё припрутся дружки Сенцова, такие же одноклеточные, но поменьше размером, мои бывшие ученики. Так ещё и куча важных шишек, партнёров по бизнесу Сенцова-старшего. Веник заранее начал принимать успокоительное, а накануне взмолился: – Мирослав, если есть у вас в душе хоть что-то святое, пожалуйста, придержите своё чувство юмора при себе. Я готов даже потом всю жизнь терпеть от вас эти ужасные утренние сообщения в мессенджер. На торжестве будут важные люди, партнёры Олега, он просто потеряет их уважение. При этом сам Олег-старший молчал, как партизан. Видимо его бизнес-партнёры не были такими уж снобами. Но я решил бедного Веника не мучить и кивнул. – Но я буду смотреть на них тяжёлым взглядом. – А, это пожалуйста, – беспечно махнул рукой успокоенный Веник. Ну какой же он наивный. Нет, я не собирался нарушать обещание. Но благодаря психотерапии я научился умиляться изъянам и слабостям. Подбирая мне наряд, Веник отомстил мне за всё скопом. Истерики, шутки, дрессировку его сына. От традиционного наряда омег, архаичного, в виде тяжёлого платья с пышной юбкой, я отбиться смог. Но на белом смокинге пал жертвой манипуляции. Оказывается, я тоже не люблю омежьих истерик и вполне могу идти на поводу. И оценил, когда от венка флёр-д-оранжа меня пытался спасти Олег. – Пап! – веночек из трогательных мелких цветочков в крупной ладони Олега смотрелся удивительно нелепо. – Ну какой символ девственности? Ты о чём? Давай ещё на меня традиционную корону из рогов наденем. Я прищурился и всмотрелся в Олега. А что, если моё насекомое эволюционирует в теплокровное плацентарное, может и ничего будет? – Я надену цветы, если Олег наденет рога! – заявил я в заплаканное лицо Веника, взбудораженный истерикой о-папы. – Никаких рогов я никогда не надену! Слышишь! И вообще, только попробуй на кого-нибудь из альф на свадьбе посмотреть! – с места в карьер взбеленился жених. Оу, злой Халк, это прямо впечатляющее зрелище! Ой, боюсь, боюсь. Он оказывается ещё и ревнивый! – Зачем мне альфы, если они придут с хорошенькими омегами? Я вообще омег люблю и с тобой только ради ребёнка! – ляпнул я. Сенцов глупо захлопал глазами, а Веник задохнулся от ужаса. Какие они слабенькие. Детки в первой школе давно такие шутки выкупали, а эти – всему верят. Ну или я таки перегнул палку. Боюсь, Пётр Алексеевич на следующем сеансе меня на эту тему проработает. Он никогда не осуждал меня, нет. Но раскладывал ситуацию так, что я сам понимал, где не прав, и это было крайне неприятное чувство. – М..Мирослав, это вы сейчас так пошутили? – дрожащим голосом спросил Веник. – Ну вот видите, папа, вы наконец признали, что у меня есть чувство юмора! – улыбнулся я в надежде, что ситуация не так трагична. Веник вдруг подобрался, посерьёзнел, вытер одинокую слезу с гладкой щеки и обернулся к сыну. – Я искренне сочувствую тебе, Олег. Тебе будет непросто. Но я уважаю твой выбор хотя бы потому, что он твой. Белый смокинг сел идеально, рекомендую вам выбрать именно его. С украшениями на голову решайте сами. Это не принципиальный вопрос. А мне надо побыть одному. И ушёл в машину. Мне стало стыдно. Олег ничего мне не сказал, но я видел, что ему обидно за папу. Я выбрал белый смокинг. Пока Олег рассчитывался на кассе, я пошёл просить прощения у Вениамина. Тот сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. – Вениамин, простите, я был неправ. Тот вздохнул и кивнул, глядя в окно. Потом собрался, обернулся ко мне и посмотрел так печально, что я впервые понял: о-папе хорошо за сорок. Скорее даже под пятьдесят. – Если бы не понимание того, что ваш сарказм, это защита от мира, мне было бы очень тяжело принять выбор сына. Но вы, Мирослав, пережили очень тяжёлые события. Не сломались, не опустились. И это вызывает у меня искреннее восхищение. Я бы такое не пережил. Но всё же есть вещи, над которыми иронизировать не стоит. Это любовь. Это дети. Это семья. Не забывайте об этом, пожалуйста. – Я вас понял. Простите, я действительно был не прав, – сказал я искренне. Я ощущал себя так, будто пнул щенка или котёнка. – Я понимаю, что вам тяжело менять устоявшиеся привычки. И изменения в вашей жизни происходят головокружительно быстро. Но вы не теряете, а находите! – Вениамин вдруг улыбнулся, снова неприлично помолодев. И сказал неожиданное: – Мне было приятно услышать от вас слово "папа". Хоть вы и использовали его в этой своей ужасной шутке. От услышанного я аж рот приоткрыл. Он тоже ходит к психотерапевту? Нахрен я сдался Вениамину? Злой, саркастичный, неудобный, странный. Особенно в свете того, что стал выбором его единственного любимого сына. Я бы своему сыну такого партнёра не желал. Но Вениамин проявил высшую мудрость: не оспаривать чужой выбор, даже если это выбор твоего ребёнка. И именно поэтому я решился на крайне интимный вопрос: – Вениамин, а почему вам так важен этот ребёнок? – Не этот, а твой и Олега, – переход на "ты" был второй неожиданностью. – Я понимаю, что ты ещё пока не осознал своей связи с малышом. Иногда осознание вообще приходит только после родов. Но привыкай постепенно, что ты теперь являешься целым миром для беззащитного существа. Насчёт важности вашего малыша для меня... Я потерял ребёнка. Олегу было всего два года и он, слава Богу, об этом не помнит. Поэтому прошу, чтобы разговор остался между нами. Я был на седьмом месяце, когда на нас было совершено покушение. Муж как раз проводил слияние и поглощение одной фирмы. В нашей машине повредили тормоза, и мы влетели в ограждение на приличной скорости. Я выжил, сработала подушка безопасности, а мой нерождённый малыш – нет. Я очень тяжело это пережил. Ходил к психотерапевту, принимал антидепрессанты. Сейчас всё хорошо, но тема детей до сих пор для меня очень болезненна. Для меня ребёнок – это чудо. Я понимаю, что мои чувства не должны влиять на других, но отнесись к ним, пожалуйста, с пониманием. Так как сам я после произошедшего иметь детей не могу, твоя беременность вызвала во мне такую бурю эмоций, которую я даже сам от себя не ожидал. Мне кажется, что это мой нерождённый малыш нашёл возможность вернуться ко мне. Я шокировано смотрел на Веника. Он поднял на меня покрасневшие глаза и вдруг порывисто обнял, потянувшись всем телом. От него тонко и нежно пахло цитрусом. – Прости, Мирослав. Я не должен был вот так вываливать на тебя свои переживания, прошлое, эмоции, надежды. Но я не хочу тебе врать и хочу, чтобы вы с Олегом были счастливы, хоть ты и не веришь в это. Поколебавшись, я положил руку на узкую спину и погладил. Вениамин отстранился, вытер глаза, а потом закопался в сумочке. Он когда нервничал, всегда там копался. Потом поднял лицо и улыбнулся вымученно. – Старая привычка. Я до сих пор ищу там антидепрессанты, хотя не принимаю их уже десять лет. У меня был тяжёлый синдром отмены. – Простите, – покаянно сказал я. – Всё хорошо. – Вениамин. – Да? – Как вы поняли, что я пережил травмирующие события? У вас они тоже были? Ну помимо потери ребёнка... – Кажется я глупость опять сморозил. Но эмоциональная открытость о-папы, его доверие, сломали во мне пломбу, стоящую на двери "Доверие". – До мужа у меня были отношения с альфой-абьюзером. Он унижал меня, манипулировал, а однажды даже избил. И я тоже ненавидел и винил именно себя в произошедшем. Пока мой Олег не показал мне, как выглядит настоящая любовь и забота. Я долго отказывал ему, испуганный предыдущим опытом, подозревал, не доверял. Но он смог достучаться до меня. И сейчас я очень счастлив, что всё же открыл ему сердце. Твой Олег такой же. Он, конечно, поступил непозволительно. Но он молод и неопытен, и не знал о нюансах твоего прошлого. А ещё он верный, любящий и никогда не принесёт тебе осознанного вреда. Просто позволь ему любить. – Спасибо, папа. Веник улыбнулся мне открыто, приязненно, и я вдруг почувствовал неявное, деликатное тепло, как в детстве от своего папы. Выбор платья и наш сложный разговор неожиданно раскрыл мне на о-папу Олега глаза. Я даже сам не осознавал того, что он мне озвучил. Этот разговор будто подбил итоги психотерапии, стал последним пазлом в самопознании. Юмор на грани фола – моя защита от мира. Это стоило осмысления. И я действительно ничего особенного не терял. Но нашёл. Как минимум своего ребёнка. Олег был сомнительной наградой, но, отрицать то, что он привлекал меня физически – значит врать самому себе. И ещё семья. В силу обстоятельства мой контакт с родителями был утрачен. Но, возможно, я смогу стать частью семьи Сенцовых. Меня они уже приняли, теперь я это понял. Осталось лишь решить конфликт разума и чувств. Олег до сих пор от меня страдал по полной программе, хотя физически я принимал его, а вот момент прощения был ещё не решён. Но затягивать его бесконечно, как это было в прошлом – я не хотел. Я либо прощаю его, либо изгоняю из своей жизни. Полумеры доказали свою неэффективность. А ведь моему одноклеточному тоже со мной нелегко. Но он бесконечно терпелив и неизменно нежен. Домой из салона мы ехали молча. Каждый думал о своём. Вениамин был печален и тих, видимо вспоминая свою потерю, Олег прятал от меня глаза, а я смотрел в окно, переваривая свалившуюся на меня информацию и лелея то чувство тепла и безусловного принятия, которым меня неожиданно и незаслуженно одарил Веник. После ужина я у Олега тоже попросил прощения. Да, я научился это делать. Когда умеешь прощать себя, умеешь это делать и в отношении других. – Олег, шутка про ребёнка была перебором. Прости. Сенцов сидел над планшетом, готовился к экзамену по географии. Это один из пяти необходимых экзаменов при поступлении на биофак. Олег поднял голову и посмотрел на меня внимательно. Когда заговорил, голос дрогнул. И я дрогнул. Низкий, с лёгкой хрипотцой, он заводил меня, хоть я в этом и не признавался. – Мир, я от тебя всё стерплю. Вот честно. Я понимаю, потому что проебался перед тобой по всем статьям. Но папа... Он хороший. Нежный и ранимый. И очень любит детей. Знаешь, как он плакал, когда получил твои анализы крови, по которым стало понятно, что ты беременный. Целовал и плакал. Радовался, будто он сам беременный. А ещё он страшно боялся, что, сбежав, ты сделаешь аборт. Знаешь как мы ехали в этот твой Мухосранск? На 120 гнали. Иногда мне кажется, что он ждёт этого ребёнка больше, чем я и ты. Ну я не так, чтобы прям ждал. Просто принял тот факт, что я беременный, как данность. И скорее испытывал необходимость подстраховаться, обеспечить будущее, чем поглаживал ванильные мечты о том, какая прелесть – маленькое дитя. – Я извинился перед ним, – сказал я. – Правда?! – о, это изумление! Я, кажется, совсем затроллил Сенцова. – Да. – Спасибо! – всё же Олег радостный идиот! – Мир? – М-м-м? – но, думаю, лучше радостный идиот, чем беспринципное чмо, каким мог оказаться мажорчик-альфа, выросший во вседозволенности. – Ты правда предпочитаешь омег? – вопрос на миллион. Не думал, что Олег примет мою шутку всерьёз. – А что? – мне прямо даже любопытно. – Я мог бы... – Замялся Сенцов. – Ямогубытьснизу, – выпалил он и покраснел. – Чего?! – вот это поворот! – Я. Могу. Быть. Снизу! – рявкнуло смущённое насекомое, залившееся краской до линии роста густых волос. – Если тебе это важно, – добавил Сенцов уже тихо, кажется, глубоко сожалея о своей порывистости. – То есть вот прямо дашь мне трахнуть тебя в драгоценную невинную задницу? Быть сверху? – Да. Неожиданно. Но смело. Я с изумлением смотрел на Сенцова, прячущего глаза. Уже даже не олень! Лев! Высший хищник. Никогда не ожидал воочию наблюдать эволюцию. – Да никого я не предпочитаю. Я до тебя вообще о сексе с отвращением думал! – решил я не убивать у смелого льва потенцию и не быть причиной его ночных кошмаров. Учитывая, что спим мы в одной постели. Сенцов даже расслабился, услышав, что на его задницу я не покушаюсь. – У меня есть шанс? – вдруг спросил он. – На что? – он что, реально хочет, чтобы я его трахнул? – На любовь. Я задумался. Чудовище хорошо пахло (да, нюх вернулся в полном объёме), хорошо трахалось, было заботливым и бесконфликтным. Жизнь с ним будет неплохой. Но для любви нужно что-то большее. Поэтому я ответил честно: – Я не знаю. Я никогда никого не любил.

***

Церемония бракосочетания была заказана к нам на дом. Поэтому во дворе установили беседку, украсили лентами и цветами, застелили дорожку, расставили стулья для гостей. Этим занимался Веник, я даже не вмешивался. Будь моя воля, мы бы вообще или быстро расписались в загсе, или же провели бы церемонию ночью на кладбище. Под марш Мендельсона отец, сосредоточенный и строгий, привёл меня к алтарю. На стульчиках в первом ряду сидели оба о-папы и вытирали слёзы. Отец Олега стоял за сыном. Он подмигнул мне, и в кармане завибрировал телефон, поставленный на беззвучный режим. Олег, который младший, смотрел на меня, как на идущего по воде Иисуса рыбаки – приоткрыв рот и с благоговением. "Он же так простынет", подумал я. Дойдя, я просипел: – Рот закрой. Сенцов смешно щёлкнул челюстью и собрался. "Выебет!" пронеслось в мозгу, когда Олег стоял напротив меня, слушая регистратора. И выебет жёстко. Знаю я этот взгляд, ощущаю окутывающий меня запах разогретой на солнце хвои, чувствую, как держащие мои руки пальцы подрагивают. На мой палец ловко ввинтили кольцо, а когда я сказал "Да!", Сенцов, кажется, слегка письнул в трусы от радости. Я, конечно, сука ещё та, но не стал бы устраивать сцену у алтаря и при скоплении такого количества гостей, так что я даже слегка обиделся на Олега за недоверие. Я же видел, сколько денег и сил пошло на торжество. С одной стороны, я недоумевал, с другой стороны, значит, меня не стесняются, что мне невероятно льстило. Моё мнение о себе находилось пока на начальной стадии принятия. И вот стоим мы с Олегом после церемонии, все такие красивые. Он в чёрном смокинге и традиционной короне из рогов в густой шевелюре. И я в смешных цветочках на отросших волосах. Они смотрятся трогательно и нелепо одновременно. Но я, плюнув на неуместность, просто захотел порадовать Веника. Когда о-па, увидел меня в полном наряде, то хлопал в ладоши и целовал меня в округлившиеся щёки. Что не сделаешь ради... близких? И потом Пётр Алексеевич сказал, что эпатаж помогает формировать уверенность в себе. А символ невинности на беременном омеге, которому тридцать семь, это крайне эпатажно. – Олег, ты же вроде на химике женился? – сказал подошедший к нам Суринов, пособник похитителя. Этот отпрыск президента какого-то там холдинга умудрился опоздать на церемонию и припёрся, когда все, поздравив нас, потянулись к столам с аперитивом. – Да. – А где он? – Перед тобой. Я в этот момент пил безалкогольный коктейль рядом с Олегом и с невыразимым удовольствием смотрел на игру эмоций на лице Анатолия. – М..Мирослав Борисович? – Гав! Суринов отшатнулся, а потом быстро ушёл. Надеюсь, штаны вытряхивать. – Мир! – Что? – Иногда мне кажется, что тебе тоже семнадцать. Ага. Сантиметров. Хотя... Осмотрев внушительную фигуру мужа, я прикинул, что значительно больше. У Сенцова всё было... пропорциональным. Так что там все честные двадцать два. Не могу сказать, что я от этого страдал. Скорее наслаждался.

***

Из брачной ночи похотливое насекомое устроило брачную неделю и трепало меня, как собака мяч. Затраханный до изнеможения я лежал на горячем муже и рассматривал его. – Слушай, Сенцов, вот признайся честно, ты почему на меня обратил внимание? – У меня гиперосмия. Повышенная чувствительность к запахам. Я иногда принимаю подавители. Но в сентябре не принимал. В них надо делать перерыв. А тут ты. Я как тебя унюхал, чуть с ума не сошёл. Ты так пах! Свободой, солнцем, летом! Чистой кожей, на которой высыхают капельки морской воды, стягивая её. Солью. Разогретыми на солнце камнями. Лодкой, которую ты выводишь в море ранним утром. Я у деда, отца папы, в детстве на море всё лето однажды провёл. На Арабатской стрелке. Мне десять было. Утром из дома сбегал и только к вечеру загоняли. Воспоминания о том лете самые лучшие. Были. – Почему были? – Я встретил тебя. – Восторженный идиот, – фыркнул я. – Ты можешь называть меня как хочешь. Я всё равно тебя люблю. – Олег сбежал из процедурной. И жил под множеством имён. Но доктором он был опознан. И основательно клизмлён. – Не надоели тебе ещё твои шутки про Олега? – У меня ещё штук тридцать неозвученных. – Знаешь, я бы любил тебя, даже если бы ты был альфой. – Ты болен. – Да. Тобой.