Грешные

      ××× 7 лет спустя ××× «Я встречал его лишь раз, этого “демона”»...       И вот они встретились вновь. Быть может, Бог дал им второй шанс? Шанс всё обсудить, понять, простить... Иль Бог жесток, да не даёт повторить греха?       Фёдор вырос, да и Дазай изменился. Но эти прекрасные лиловые глаза так чертовски знакомы...       Каждый из них молчал. Каждый был чужим друг для друга. И в сердце каждого холод и тоска сжирает изнутри. Они переглянулись и сразу поняли мысли друг друга. –Уже нет смысла обсуждать то, что было тогда. –Ты оттолкнул меня, – то ли осуждение, то ли своеобразное согласие со словами Фёдора. И правда, говорить больше не о чем. –На то были причины. –Мне нет дела до этого.       Осаму смотрел ровно, Фёдор кивнул. И они оба продолжили молчать. Молчать, но стоять на месте, а окружающая тишина сжимала сердца. Наконец, детектив не выдержал. –Почему?       Фёдор посмотрел на него, пытаясь понять, что хочет услышать Осаму. Вернее, действительно ли он хочет услышать.

***

–Бабуль, что плохого в том, что «эти» люди любят друг друга?       Фёдор поднял глаза на старуху, воспитавшую его с раннего детства. И он ещё малышом знал этот взгляд, а потому уже сотню раз пожалел о заданном вопросе.       «Ах ты антихрист, мужеложник, грешной! Тьфу!». Много, много криков бабушки отражались отголосками до сих пор, спустя столько лет.       Бабушка, краснея от злости, кричала о том, что «пидоров нужно сжигать». Она угрожала Фёдору, что, если он вдруг такой же, то она лучше убьёт его, чем будет жить с таким позором.       «Скажи мне, Фёдор, кто для тебя этот Дазай?»       Фёдор опустил взгляд и бабушка, закивав, вышла из комнаты. Не надолго. «Ничего, я из тебя дурь-то выбью...». В руке старухи, свирепеющей с каждой секундой всё больше, был прут. –Бабушка..,– голос мальчишки предательски дрогнул, выдавая его страх. Это ничуть не разжалобило, лишь наоборот подбодрило старуху.       Ничего сказать Фёдор не успел. Никогда не успевал. Удар прута обжёг кожу, оставляя на ней алый след.       Достоевский никогда не плакал, даже при бабушке. Плакать очень хотелось: от боли, от обиды, от бессилия. Что он, Фёдор, может? Ничего. Он ведь не понимает даже, что с ним не так. За что?       Сейчас он лишь закрылся руками, чтобы прут не задел лицо, и стискивал зубы. Удар за ударом, заглушающие возмущённые крики бабушки.       Этот урок Фёдор выучил наверняка. Любить другого парня - грязно. Мерзко. Бог за такое наказывает, ведь Бог велел, чтобы мужчина любил женщину, создавал семью и растил детей. Двое мужчин - не семья. Двое мужчин - это отвратительно. Это ошибка. Это больно.       Минут пятнадцать бабка, как обезумевшая, лупила его, оставляя след от каждого удара на нежной коже, а потом прут сломался, не выдержав натиска.       Фёдор подрагивал, но всё равно не подал и виду, что ему больно. Бабушке же такого воспитания оказалось мало и она дернула за запястье Фёдора, вынуждая его тащиться следом, едва не падая. Она рассыпала на пол горох, прямо перед иконами, и встала, упираясь руками в бока.       «Встань коленями на горох и молись, окаянный, чтобы Боже избавил тебя от мыслей дурных!»       И Фёдор послушал. Он опустился коленями на пол, едва лишь поморщившись от дискомфорта, когда твёрдый горох впивался в нежную кожу, мгновенно оставляя синяки на ногах.       Перечить было смерти подобно, потому он начал читать молитвы одну за другой под строгим надзором бабки. Голос порой подрагивал, Фёдор запинался и тут же был вынужден читать молитву заново. Он читал ещё и ещё и, когда все известные Феде молитвы кончились, пошёл по второму кругу. Лишь поздно ночью бабушка позволила ему лечь спать, сказав, что в школу Фёдор пока не пойдёт: осудят люди, коль синяки на ребёнке увидят.       Перед сном Фёдор услышал последнее требование: «Не дай Господь я увижу тебя рядом с этим мальчишкой, Фёдор. Не дай Господь»

***

      Фёдор склонил голову вбок, отчего чёлка чуть закрыла один его глаз, и несколько секунд смотрел на Осаму, после чего с нескрываемым отвращением заявил: –То, чем мы увлеклись - грешно, Дазай. Я поздно это понял, но лучше поздно, чем никогда.       Осаму нахмурился. Он надеялся услышать что угодно, но не это. Не смотря на внешний холод, в груди что-то неприятно кольнуло. –В таком случае, нам действительно не о чем больше говорить, демон Фёдор.       Осаму прикрыл глаза и прошёл мимо Фёдора, выходя из тёмного переулка и оставляя русского одного.       Отныне они навсегда чужие.             Безвозвратно.