Операция "Пастушка"

Глава II. СРЕДНЕВЕКОВОЕ ОБЩЕСТВО § 3. Жизнь рыцарства — рыцарские идеалы и добродетели

Часть № 8. Куртуазность и реальность – стилизация любви

С тех пор как в напевах провансальских трубадуров XII в. впервые зазвучала мелодия «неудовлетворённой любви» эти настроения возрастали с каждым веком, пока не нашли свою высшую точку под пером несравненного Данте. Одним из важнейших поворотов средневекового духа стало появление любовного идеала с негативной окраской. Разумеется, во времена Aнтичности тоже воспевали томления и страдания из-за любви, но в те времена в «томлении» видели всего лишь отсрочку и залог окончательного «завершения» и «завоевания». А в печальных финалах античных любовных историй самым напряжённым моментом было не препятствие желанию, а жестокое разделение уже соединившихся любовников внезапно вторгшейся смертью – как в повествованиях о Кефале и Прокриде или о Пираме и Фисбе (1) . Переживание печали связывалось не с эротической неудовлетворённостью, а со злосчастной Судьбой. И только в куртуазной любви трубадуров именно неудовлетворённость выдвигается на первое место. Возникает эротическая форма мышления с избыточным этическим содержанием, причём при этом связь с естественной любовью к женщине нисколько не нарушается. Именно из чувственной любви проистекало благородное служение Даме, не притязающее на осуществление своих желаний. Любовь стала полем, на котором можно было «взращивать» всевозможные «эстетические и нравственные совершенства». Благородный влюблённый – согласно этой теории куртуазной любви – вследствие своей страсти становится чистым и добродетельным. Элемент духовности приобретает всё бóльшее значение в лирике. В конечном счёте, следствие любви – приобретение состояния «священного знания и благочестия». Появляется такое понятие, как «новая жизнь» («vita nuova») (2) . Затем произошёл ещё один поворот: знаменитый «сладостный новый стиль»(3) , найденный Данте и его современниками, вскоре был доведён до высшего предела. Уже Петрарка колебался между идеалом одухотворённой куртуазной любви и тем новым вдохновением, которое порождала Античность. А от Петрарки до Лоренцо Медичи «любовная песнь» в Италии проделывает обратный путь, возвращаясь к той естественной чувственности, которая пронизывала чарующие образцы античной литературы. То есть искусно разработанная система куртуазной любви вновь предаётся забвению. Во Франции и странах, находившихся под воздействием французского духа, этот поворот происходил совершенно по-другому. Развитие эротической линии, начиная с наивысшего расцвета куртуазной лирики, протекало здесь менее просто. Если формально система куртуазной любви всё ещё оставалась в силе, то наполнена она была уже абсолютно другой духовностью. Ещё до того, как «vita nuova» показала вечную гармонию одухотворенной страсти, сочинение «Роман про розу» («Roman de la rose») влил в формы куртуазной любви новое содержание. На протяжении почти двух столетий творение Гийома де Лорриса и Жана Клопинеля (Шопинеля) де Мена (начатое до 1240 г. и завершённое до 1280 г.) не только полностью определяло в аристократической среде формы куртуазной любви, но и благодаря энциклопедическому богатству бесчисленных отступлений, содержащихся в этом сочинении, превратилось в совершеннейшую «сокровищницу во всех областях знаний», откуда образованные миряне того времени неизменно черпали свои познания. Чрезвычайно важным является также то, что господствующий класс целой эпохи приобретал знание жизни и эрудицию исключительно в рамках, очерченных книгами, написанными в стиле поэмы Овидия «Ars amandi»(4) . Ни в какую иную эпоху идеал светской культуры не был столь тесно сплавлен с идеальной любовью к женщине, как в период с XII по XV вв. Системой куртуазных понятий были заключены в строгие рамки верной любви все христианские добродетели, общественная нравственность, всё совершенствование форм жизненного уклада. Эротическое восприятие жизни, то ли в традиционной, чисто куртуазной форме, то ли в воплощении «Романа о розе», можно поставить в один ряд с современной ему средневековой схоластикой. И то и другое выражало попытку средневекового духа всё в жизни охватить под единым, общим углом зрения. В пёстром разнообразии форм выражения любви концентрировалось всё это стремление к прекрасному в жизни. Те, кто, желая украсить свою жизнь роскошью и великолепием, искали это прекрасное в почестях или в достижении высокого положения, иными словами, те, кто в поисках прекрасного потворствовал своей гордыне, снова и снова убеждались в суетности всех этих желаний. Тогда как в любви — для тех, кто не порывал со всеми земными радостями вообще, — проявлялись цель и сущность наслаждения прекрасным как таковым. Здесь не нужно было творить прекрасную жизнь, придавая ей благородные формы соответственно своему высокому положению; здесь и так уже таились величайшая красота и высочайшее счастье, которые лишь оставалось украсить — расцвечиванием и приданием стиля. Все красивое — каждый цветок, каждый звук — могло послужить возведению форм, в которые облекалась любовь. Стремление к стилизации любви представляло собою нечто большее, нежели просто игру. Именно мощное воздействие самой страсти понуждало пылкие натуры позднего Средневековья возводить любовь до уровня некоей прекрасной игры, обставленной благородными правилами. Дабы не прослыть варваром, следовало заключать свои чувства в определённые формальные рамки. Для низших сословий обуздание непотребства возлагалось на церковь, которая делала это с бóльшим или меньшим успехом. В среде аристократии, которая чувствовала себя более независимой от влияния церкви, поскольку культура её в определённой мере лежала вне сферы церковности, сама облагороженная эротика формировала преграду против распущенности; литература, мода, обычаи оказывали упорядочивающее воздействие на отношение к любви. Во всяком случае, они создавали прекрасную иллюзию и люди хотели следовать ей в своей жизни. Однако, в основном отношение к любви даже среди людей высших сословий оставалось достаточно грубым. Повседневные обычаи всё ещё отличались простодушным бесстыдством, которое в более поздние времена уже не встречается. Так, например, герцог Бургундский велит привести в порядок бани города Валансьена для английского посольства, прибытия которого он ожидает - «для них самих и для тех, кто из родичей с ними следует, присмотреть бани, устроив их сообразно с тем, что потребно будет в служении Венере, и все пусть будет наиотборнейшее, как они того пожелают; и все это поставить в счет герцогу»(5) . Очень многих придворных «задевает» благопристойность его сына, Карла Смелого, как «неподобающая для особы с княжеским титулом». Среди механических игрушек потешного двора в Эдене в счетах упоминается также «машина, дабы прогуливающихся дам обмочить снизу»(6) . Но вся эта грубость вовсе не была пренебрежением к идеалу. Точно так же как и возвышенная любовь, распущенность имеет свой собственный стиль, и к тому же достаточно древний. Учёный Йохан Хейзинг назвал этот стиль «эпиталамическим». Он писал: «В сфере представлений, касающихся любви, утончённое общество, каким и являлось общество позднего Средневековья, наследует столь многие мотивы, уходящие в далекое прошлое, что различные эротические стили вступают в противоречие друг с другом и друг с другом смешиваются. По сравнению со стилем куртуазной любви гораздо более древними корнями и не меньшей витальностью обладала примитивная форма эротики, характерная для родовой общины, форма, которую христианская культура лишила ее значения священной мистерии и которая тем не менее вовсе не утратила своей жизненности. Весь этот эпиталамический арсенал с его бесстыдными насмешничаньем и фаллической символикой составлял некогда часть сакрального обряда праздника свадьбы. Церемония вступления в брак и празднование свадьбы не отделялись друг от друга: это было единой великой мистерией, высшее выражение которой заключалось в соединении супружеской пары. Затем явилась церковь и взяла святость и мистерию на себя, превратив их в таинство брака. Такие аксессуары мистерии, как свадебный поезд, свадебные песни и величания молодых, она оставила мирскому празднику свадьбы. Там они и пребывали отныне, лишённые своего сакрального характера и тем более бесстыдные и разнузданные — причем церковь была бессильна здесь что-либо изменить. Никакая церковная благопристойность не могла заглушить этот страстный крик жизни: «Hymen, о Hymenaee!» [«Гименей, о Гименей!»]. Никакие пуританские нравы не заставили вытравить обычай бесстыдно выставлять на всеобщее обозрение события брачной ночи; даже в XVII в. все это еще в полном расцвете. Лишь современное индивидуальное чувство, пожелавшее окутать тишиною и мраком то, что происходило только между двоими, разрушило этот обычай»(7) . Кроме этого, можно также вспомнить, что во время бракосочетания юного принца Вильгельма II Оранского с Марией Английской(8), произошедшего в 1641 г. не было недостатка в грубых шутках, находящихся на грани непристойности. Более того, любые свадебные церемонии аристократии того времени проходили с удивительной для нас, нынешних, бесцеремонной разнузданностью. Непристойное зубоскальство, которым Фруассар в своих «Хрониках» сдабривает рассказ о бракосочетании Карла VI Французского с Изабеллой Баварской и последующей их брачной ночью может служить для этого ярчайшим примером(9) . Сочинение «Cent nouvelles nouvelles» («Сто новых новелл») повествуют (не находя в этом ничего зазорного) об одной паре, которая, обвенчавшись на заутрене, после лёгкой трапезы тотчас же ложится в постель. Шутки, затрагивавшие любовные отношения, считались вполне подходящими и для дамского общества. «Cent nouvelles nouvelles» считалось сочинением «славным и поучительным», которое вполне можно было «выслушивать с великой приятностью во всяком хорошем обществе». Или же можно вспомнить придворного поэта Жана Ренье, который по просьбе герцогини Бургундской и всех дам её двора, написал самую настоящую скабрёзную балладу, которую сегодня можно читать только находясь в одиночестве, без «приличного общества»(10) . Ясно, что всё это не ощущалось как отсутствие высоких и прочных идеалов чести и благопристойности. Здесь кроется противоречие, которое можно объяснить присутствовавшим в те времена определённым лицемерием между благородными формами поведения и высокой мерой щепетильности, которые Средневековье демонстрировало в других областях. Двусмысленности, непристойная игра слов, скабрёзные умолчания в более ранние времена были неотъемлемой частью свадебного ритуала. То, что соединяло святость ритуала с необузданной радостью жизни в те времена, в христианском же обществе могло проявляться лишь как возбуждающая забава или насмешка. Наперекор благочестию и куртуазности сексуальные представления утверждались в свадебных обычаях во всей своей жизненной силе. Сегодня учёные считают, что наличие непристойных элементов в свадебной обрядности объясняется тем, что они идут ещё с древнейших времён, когда брачный ритуал рассматривался его участниками как повторение священного брака божеств – соединения мужского и женского начал. Этот магический акт был направлен, в первую очередь, на увеличение плодородия всего сущего, а поэтому сексуальный элемент в обряде играл наиважнейшую роль. По мере эволюции верований сакральная сторона ритуала исчезла, но рудименты эротической магии остались. И ныне они легко воспринимаются как непристойности. Существует ещё и другая точка зрения, когда весь существовавший в те времена комический и эротический жанр (повествование, песенки, фарс) рассматривают как остаточное явление античных Сатурналий(11) . Однако их связь с этим возможным источником была давно потеряна и сами по себе они стали литературным жанром. Комическое воздействие сделалось самостоятельной целью. Только вот вид комического основывается по бóльшей части на символическом обозначении предметов, имеющих сексуальный характер, или же на травестийном описании половой любви в терминах различных ремёсел. Почти каждое ремесло или занятие предоставляло своей лексикой эротические аллегории. Естественно, что во времена Средневековья больше всего такого «материала» давали, прежде всего, турниры, охота и музыка. Однако при этом имелась и другая область, особенно любимая для воплощения эротического: сфера церковного. Выражение сексуального в терминах церковного культа практиковалось в Средние века с особенной лёгкостью. «Cent nouvelles nouvelles» употребляют в неприличном смысле лишь такие слова, как «benir» или «confesser», либо игру слов «saints» и «seins», что повторяется постоянно. Чтобы не называть все вещи своими именами я просто дам перевод этих слов, позволяя читателям самим понять, о чём именно тут идёт речь. Слово «benir» («благословлять») служило также эвфемизмом неприличного выражения, в смягченном виде означающего «обливать мочой». Поводом к этой эвфемизации служил обряд благословления, иногда сопровождавшийся окроплением святой водой. Слову «confesser» («исповедовать») придаётся непристойный смысл тем, что оно понимается как составленное из двух слов – «con» и «fesse», где «con» можно заменить синонимом «vulva», a «fesse» - «anus» в грубо вульгарном словоупотреблении. «Saints» означает «святые», а «sains» - «груди». Дальнейшее я отдаю на откуп вашему воображению… С течением времени церковно-эротические аллегории начинают развиваются в самостоятельную литературную форму. Это поэтический круг чувствительного Шарля Орлеанского, который несчастную любовь облекает в формы монашеской аскезы, литургии и мученичества: поэты именуют себя, в соответствии с незадолго перед тем проведенной реформой францисканского ордена, «les amoureux de l’observance». Это наименование можно было бы перевести «обсерванты любви» или, расширительно, «члены ордена любви строгого устава». Для того чтобы стать культурой, эротика любой ценой должна была обрести стиль и форму, своё особое выражение, которое могло бы дать ей прикрытие. Но даже там, где она пренебрегала такой формой и от скабрёзной аллегории опускалась вплоть до прямого и откровенного показа отношений между полами, она, сама того не желая, тем не менее, не переставала быть стилизованной. Весь этот жанр, который из-за свойственной ему грубости с лёгкостью почитается эротическим натурализмом и изображающий мужчин всегда «неустанными», а женщин – «изнывающими от желания» так же, как преисполненная благородства куртуазная любовь, был романтическим вымыслом. Ибо чем, как не романтикой, является малодушное отвержение всех природных и социальных сложностей любви, набрасывание на все эгоистическое, лживое или трагическое в отношениях между полами покрова прекрасной иллюзии не знающего помех наслаждения? В этом тоже проявляется грандиозное устремление культуры: влечение к прекрасной жизни, потребность видеть жизнь более прекрасной, чем это возможно в действительности, - и тем самым насильно придавать любви формы фантастического желания, на сей раз переступая черту, отделяющую человека от животного. Но и здесь есть свой жизненный идеал: идеал безнравственности. Действительность во все времена была хуже и грубее, чем она виделась в свете утонченного литературного идеала любви, - но она же была и чище, и нравственней, чем пыталась её представить грубая эротика, которую обычно называют натуралистической. Эсташ Дешан, поэт, находившийся на содержании у герцога Бургундского, в своих бесчисленных комических балладах не только блистает красноречием, но и опускается до уровня вульгарной распущенности, Однако он отнюдь не являлся действительным героем рисуемых им непристойных сцен, и среди такого рода баллад мы наталкиваемся на трогательное стихотворение, в котором поэт ставит в пример своей дочери высокие достоинства её скончавшейся матери(12) . В качестве питающего литературу и культуру источника весь этот жанр вместе со всеми своими ответвлениями и отростками неизменно должен был оставаться на втором плане. Его тема - полное, предельное удовлетворение само по себе, т.е. прямая эротика. То же, что в состоянии выступать и как форма жизненного уклада, и как украшение жизни, есть скрытая, непрямая эротика, и темы её - возможность удовлетворения, обещание, желание, недоступность или приближение счастья. Здесь высшее удовлетворение перемещается в область невысказанного, окутанного тончайшими покровами смутного ожидания. Эта непрямая эротика обретает тем самым и более долгое дыхание, и более обширную область действия. И ей ведома любовь не только мажорная или та, которая носит маску постоянного смеха; она способна претворять любовные горести в красоту и тем самым обладает бесконечно более высокой жизненной ценностью. Она в состоянии вбирать в себя этические элементы верности, мужества, благородной нежности и таким образом сочетаться с другими устремлениями к идеалу, выходя за пределы одного только идеала любви. Примечания: 1. По античным мифам, Кефал случайно убил на охоте разлучившуюся с ним, но вернувшуюся жену Прокриду. Пирам и Фисба, по рассказу Овидия (Метаморфозы. IV. 55 - 166), должны были впервые прийти на свидание друг к другу (до этого они виделись и беседовали лишь через щель в стене дома). На пришедшую первой Фисбу кинулась львица с окровавленной мордой. Фисба убежала, бросив покрывало. Найдя его, Пирам решил, что Фисба погибла, и закололся мечом. Обнаружив труп возлюбленного, Фисба покончила с собой тем же мечом. 2. Vita nuova (ит. «Новая жизнь») — не только название раннего произведения Данте, но и воплощенный в этом творении психологический и культурный феномен. Центральная тема здесь – духовная, возвышенная любовь, которая вместе с тем есть страсть к реальной женщине, являющейся одновременно воплощением всех наивысших духовных и моральных качеств (в поэзии трубадуров происходило сближение возлюбленной и Девы Марии, понимаемой как идеальный женский образ, но именно сближение, а не слияние), любовь, являющаяся космической силой, любовь, полностью перерождающая человека, преобразующая его. "Vita nuova" – это и явные реминисценции раннехристианских идей об обновлении мира и человека в результате пришествия Христа и принятия христианства, и глубокое преобразование этих идей, их секуляризация. 3. Dolce stil nuovo (сладостный новый стиль) — стиль флорентийской поэтической школы конца XIII в. Основное место в лирической поэзии этой школы занимают любовные переживания. Образ возлюбленной предельно спиритуализуется, а любовь описывается как сила, делающая человека, независимо от его сословного положения, совершенным. 4. Ars amandi (лат. «Искусство любви или наука любви») — идущее от названия поэмы Овидия понятие определённого стиля и вместе с тем строгих правил любовных отношений, любовного поведения. Во времена Средневековья этот термин трактуется в расширительном смысле, ибо применительно к Средним векам можно говорить об «Ars amandi» только как о кодексе поведения, используя эротическую сторону творения античного поэта. 5. Chastellain G. Quvres / Ed. Kervyn de Lettenhove. 8 vol. Bruxelles, 1863-1866 - IV. - P. 165. 6. Memoires d’Olivier de la Marche / Ed. Beaune et d'Arbaumont (Soc. de l’histoire de France), 1883-1888. 4 vol. - II. - P. 350. - № 2 7. Йохан Хeйзинга. Осень Средневековья. – Глава 8. [у меня есть только вордовский файл этой книги, а не издательский вариант. А потому я не могу привести здесь номера страниц, на которые ссылаюсь]. 8. Принцу Вильгельму II Оранскому во время бракосочетания было пятнадцать лет, Марии Английской (дочери английского короля Карла I Стюарта) – десять. 9. Jean Froissart. Chronique. - IX. - P. 223-236. 10. Pierre Champion. Histoire poetique du quinzieme siecle. - P., 1923. - I. - P. 262. 11. Сатурналии – древнеримские праздники, во время которых отменялся или переворачивался социальный распорядок: на время упразднялось рабство, господа прислуживали за трапезой рабам и т.п. - и всё это проходило в атмосфере безудержного веселья. 12. Eustache Deschamps. uvres completes / Ed. De Queux de Saint Hilaire et G. Raynaud (Soc. des anciens textes francais), 1878-1903. 11 vol. - VI. – P. 82. - № 1151.