Операция "Пастушка"

Глава II. СРЕДНЕВЕКОВОЕ ОБЩЕСТВО § 3. Жизнь рыцарства — рыцарские идеалы и добродетели

Часть № 7. Куртуазная любовь и эмоциональная сфера

Во времена становления рыцарства семейная жизнь и сердечные склонности – это две совершенно различные области, которые могут находиться между собой как в полной гармонии, так и в абсолютном разладе. Говорить о любви – значит, вести речь о куртуазной любви, воспетой трубадурами, труверами и романистами, то есть о новой манере любить, в чём-то довольно современной. Действительно, литературные произведения представляют историку самую полную и самую пленительную картину эмоциональной жизни. Но насколько она верна на самом деле? Выражение «куртуазная любовь» никогда не употреблялось средневековыми авторами. Они предпочитали говорить «bonne amor, vraie amor» - прекрасная любовь, истинная любовь, и особенно «fine amor» - утонченная любовь. Термин «куртуазная любовь» является изобретением современной критики, причём довольно неудобным, поскольку включает в себя несколько различных понятий. В целом, можно сказать, что «куртуазная любовь» обозначает любовь, основанную на преклонении перед дамой. Именно подобную любовь нам представляют поэты и романисты XII – XIII веков. Однако даже сама литературная проблема гораздо сложнее. Здесь необходимо принимать во внимание и социальное положение автора, и жанр, к которому он обращается, помнить об его таланте и намерениях, и – главное – уметь различить сквозь тонкую пелену символов и иносказаний живую, полную нюансов, изменчивую и трудно поддающуюся определению материю – любовь. Её древнее происхождение практически неизвестно. Однако можно с уверенностью утверждать, что первые появления в литературе «куртуазной любви» в самом начале XII века явились своего рода реакцией на религиозную мораль и обусловлены желанием изменить нравы и, возможно, саму область чувств. Действительно, для церкви любовь являлась «опасным» чувством: как причина супружеских измен, она посягала на таинство брака и ставила под угрозу спасение душ, даже между супругами ей полагалось сохранять умеренность и стыдливость. Вместе со святым Бернаром церковь XII века опиралась на цитату из святого Иеронима: «К чужой жене всякая любовь постыдна; к своей она должна быть умеренна; тот изменяет, кто слишком горячо любит свою супругу»(1) . Первыми против этого учения выступили именно лангедокские поэты. Любовь для них не безумие, но мудрость. Она не обесценивала личность, а наоборот, укрепляла способности ума и сердца. С 1100 по 1280 год шесть поколений трубадуров утверждали, что любовь есть живительное начало, источник всяческих добродетелей, она делает человека великодушным и утончённым, покоряющим и покорным, радостным и чистосердечным одновременно. «Fin’amors» трубадуров не была только платонической, поэтому она требовала подчинения желаний строгой дисциплине. Влюбленный, полностью покоряясь даме, должен в течение длительного времени служить ей, не будучи при этом уверен в вознаграждении. Все свои силы ему следует посвятить тому, чтобы жить этой неопределённостью, совершенствуя свои моральные качества в соответствии с предписанным ему воздержанием и борясь со встречающимися препятствиями. Подобная этика покоилась на преклонении перед достоинствами дамы, неизменно всегда самой прекрасной и самой благородной. У некоторых поэтов она оказывается возведённой на абсолютную высоту: воздыхатель, находясь в состоянии, близком к религиозному созерцанию, влюблён в это собственное состояние влюблённости, или, в крайнем случае, он желает только желания. У других авторов влюблённый теряет всякую волю и индивидуальность, он не более чем ребёнок, с которым любимая женщина делает всё, что захочет: «Ради неё я готов быть лживым и искренним, полным верности и готовым к изменам, грубым и любезным, трудолюбивым и праздным, ведь именно ей дана власть унижать и возвышать меня»(2) . У романистов Северной Франции куртуазная любовь имеет менее возвышенную форму. Плотское наслаждение – хотя и не являлось главным, - тем не менее занимало у них значительно бóльшее место. Неуловимое сладострастие лирических поэтов превращается у них в настоящую чувственность. К тому же знание психологии становится подробнее и глубже, а персонажи - в частности женские образы - приобретают более отчётливые черты. Если трубадуры смогли заново изобрести любовь, то северные авторы всемерно способствовали возвышению женщины в литературе. Однако любовь в рыцарских романах ещё очень похожа на ту, что воспевали провансальские поэты. В ней также видели источник радости, доблести и добродетелей. Хотя иногда она и основывалась на супружеской верности (как в «Эреке» или «Ивейне» Кретьена де Труа), любовь чаще всего связывалась с понятием измены. То, чем владели, любили редко, поэтому супружеским узам противопоставляли пылкое преклонение влюбленного перед дамой. В более поздних произведениях часто встречается сравнение Ланселота, совершенного любовника, остающегося верным Геньевре даже когда ему угрожает бесчестие, и его антипода Говена, галантного кавалера, ветреного соблазнителя, неизменно пускавшегося в многочисленные любовные авантюры. Наконец, любовь, как у провансальских поэтов, так и у авторов рыцарских романов, развивается только в том случае, если сталкивается с различными трудностями: замужество дамы и ревность мужа, разница в социальном положении (воздыхатель всегда находится ниже дамы на социальной лестнице), дальние расстояния, злословие ненавистников, непонимание друзей. Однако в литературе популярность этой манеры любить продержалась недолго. Она начинает выходить из моды ещё в первой половине XIII века. Романы приобретают более реалистические черты в угоду вкусам новой читательской аудитории, более «мещанской», которая, видимо, дороже ценила домашние качества законной супруги, нежели невыразимые чары капризной и недоступной любовницы. Если дама, перед которой преклонялись трубадуры, чаще всего существо эфемерное, идеальное, возвышенное, то героиня северных романистов — это всегда создание из плоти и крови. По крайней мере, рыцарь очаровывается не только её моральным совершенством, но и плотской красотой. Любовь рождается на основе физического влечения. Сам Говен, солнце всего рыцарства, частенько предпочитал хорошенькое личико красоте души. Впрочем, во второй половине XII века большинство авторов и, вероятно, читателей были искренне убеждены в том, что красивое равносильно хорошему. Прекрасная наружность лишь отражает глубокие внутренние красоты. И только в 1220 – 1230 гг. это совершенно платоническое представление исчезает из куртуазных романов. Взамен появляется так называемая тема «дьявольской красоты». Теперь привлекательность считается неразрывно связанной с пороком лицемерия. Так, «Ланселот в прозе» повествует о том, как блестящие рыцари ведут себя низко и коварно, а слишком хорошенькие девушки оказываются «дьявольскими девами», что на пятьдесят лет раньше было совершенно немыслимо. Возможно, это изменение связано с антифеминистическим движением монахов и развитием культа Богоматери. Идеальная женщина вновь становится таинственной и менее реальной. Кроме того, умильная снисходительность романистов к неверной жене под влиянием богословского учения о браке сменяется воспеванием строгой добродетели. Авторы описывают красоту своих персонажей довольно условно. Это связано с тем, что читатели вовсе не стремились представить точный физический облик рыцарей и дам. Чтобы вызвать симпатию, достаточно обладать красотой, а для этого нужно лишь соответствовать модным стереотипам. У куртуазных героинь всегда светлые волосы и кожа, удлинённый овал лица, маленький рот, голубые глаза и красиво очерченные брови. Мария Французская в лэ(3) о Ланвале так представляет самую красивую на всей земле девушку: «Она хорошо сложена, у неё узкие бёдра и шея белее снега. У неё серо-голубые глаза, светлая кожа, приятный рот и правильный нос. У неё тёмные брови, чистый лоб и светлые волнистые волосы. При свете дня они переливаются подобно золотым нитям»(4) . Такие описания, составленные из одних штампов, нередки у Кретьена де Труа и его подражателей. Авторы очень редко описывают женское тело, обычно изображая только лицо. Большинство целомудренно лишь слегка бросают взгляд на то, что находится ниже шеи. Изучив отдельные исключения из этого правила, можно сделать такой вывод. В XII веке мужчины любили женщин стройных, с тонкой талией, длинными ногами и высокой маленькой грудью. Впрочем, романы следующего века отличаются более подробными и реалистичными деталями, отражающими некоторое изменение общих вкусов: в это время ценят более пышные формы, «позволяющие полнее вкусить любовные игры»(5) . Критерии мужской красоты определить ещё труднее. Куртуазный рыцарь уже значительно отличается от эпического героя, привлекательность которого заключалась в физической силе и презрении к страданиям и смерти. Говена и Ланселота нельзя сопоставлять с Роландом и Кшомом. Они притягивают не силой мускулов, а изяществом юности, изысканностью нарядов. Романисты чаще описывают не сильное тело, а роскошную одежду. Блестящий рыцарь - тот, кто молод, любезен, изящен и хорошо одет. Об остальном умалчивается. Описание реальной красоты встречается довольно редко, зато авторы очень часто изображают уродство, приводя, как правило, множество подробных деталей, причём не прибегая ни к штампам, ни к повторам. Чаще всего такими предстают портреты вилланов. И не имея точного понятия об эстетических нормах фигуры, мы хорошо знаем, каких изъянов следует избегать рыцарю, если он надеется выглядеть привлекательным: большая голова, огромные уши, рыжие или слишком чёрные волосы, длинные брови, поросшее щетиной лицо, глубоко посаженные глаза, маленький и сплющенный нос, развитые ноздри, большой рот, мясистые губы, жёлтые и неровные зубы, мощная и короткая шея, сгорбленная спина, выступающий живот, короткие руки, тонкие ноги, узловатые пальцы и толстые ступни. Эти черты присущи не только мужскому уродству. Кретьен де Труа в «Повести о Граале» изображает самую уродливую девушку из всех, когда-либо живших: «Её шея и руки были чернее самого чёрного металла… Глаза ввалившиеся и маленькие, как у крысы. Нос как у обезьяны и кошки одновременно; уши, как у осла или быка. Зубы желтее яичного желтка, а на подбородке росла борода, как у козла. И на груди, и на спине её торчал горб. Действительно, её плечи и талия были созданы, чтобы заправлять балом!»(6) . Куртуазную любовь, рождённую из физического влечения, нельзя назвать только духовной и платонической. Союзу душ сопутствовало и единение тел. Две недавние работы показали, что даже у трубадуров, чьё восторженное поклонение представляется самым бесплотным, целью служения даме тем не менее являлось физическое обладание. Некоторые, например, Бернар де Вентадур, этого нисколько не скрывали: Если б она только осмелилась Провести меня ночью Туда, где скинет с себя одежды, И в этом укромном уголке заключить меня в свои объятья(7) . Другие говорят о желаемом вознаграждении более сдержанно. Пейре де Валерья очень изящно пишет: И когда мои глаза созерцали ее, Я молил Бога продлить мне жизнь, Дабы мог стать я слугою ее благородного, дивного стана…(8) Впрочем, оба надеются на одно и то же. Однако оригинальность и одновременно сложность большинства лангедокских поэтов заключаются именно в том, что они гораздо больше значения придавали самому желанию, а не его реализации. О плотских удовольствиях чаще мечтали, нежели переживали их в действительности. И, следуя запутанному и искусному развитию мысли, некоторые теоретики доходили даже до того, что допускали все чувственные радости физической любви, кроме финального удовольствия, якобы противоречащего понятию «fin’amors». Северные авторы оказываются менее щепетильными. Трувер Конон де Бетюн откровенно говорит, что его тело «всегда желает греха». Часто романисты без стеснения намекают на плотское завершение описываемых ими страстей. Хотя большинство, конечно, ограничиваются изображением взаимных поцелуев и со скромностью или иронией умалчивают о «дальнейшем». Так, автор романа «Жофруа», сообщив читателям о том, что королева Англии оказалась в постели своего героя, далее пишет, прикидываясь неосведомленным: «Я ничего не скажу о том, что произошло с графом и его подругой. Меня не было ни под кроватью, ни где-нибудь поблизости, и, следовательно, я ничего не слышал»(9) . Однако находились и такие авторы, которые без колебаний описывали конкретные детали придумываемых ими эротических сцен. Приведём отрывок из «Книги Артура»: «Он положил ей руку на грудь и на живот и ощутил её мягкое и белое тело»(10) . Впрочем, этот случай является исключительным. В куртуазных романах автор редко выходил за рамки приличий. Если же плотские удовольствия и упоминаются, они не выглядят ни вульгарными, ни похотливыми, ни двусмысленными. Тем более что близость тел, как правило, становилась результатом близости сердец. Куртуазная любовь представляла собой литературную тему, доступную лишь узкому кругу читателей. Сами авторы признавали, что она служила проявлением чувствительности, предназначенным лишь для элиты. Допустить, как это порой случалось, что такая любовь оказывалась реальным жизненным переживанием, довольно трудно. Даже в аристократическом обществе она была не более чем светской игрой. Воображение слишком часто берёт верх над достоверным свидетельством. Любой источник нужно дополнять и исправлять, используя для этого другие материалы: хроники, фаблио(11) частные и общественные записи, юридические и теоретические тексты, произведения изобразительного искусства, демографические документы и т.д. Но если они и могут пополнить наши знания о проявлениях любовной жизни, они не сообщат ничего о реальных чувствах. Как и всегда, когда пытаешься найти в истории правду души и сердца, документы молчат. Литература предлагает свои лучшие версии, но это всего лишь версии. Недоступными оказываются многие области жизни. В том числе и внебрачные любовные связи. С одной стороны, по многим признакам можно предположить, что супружеской привязанности не существовало вообще: разница в возрасте супругов, роль родителей в заключении брака, значение денег, равнодушие к детям, частое вдовство и второй или третий брак. Однако, с другой стороны, существуют документы, свидетельствующие о том, что довольно часто заключались «внеплановые» браки - без согласия родителей, семьи или сеньора. Они получили такое распространение, что в 1215 г. четвёртому Латеранскому собору пришлось вынужденно ввести предварительное оглашение перед предстоящей церемонией. Таким образом, если были союзы по расчёту, точно так же существовали и те, что заключались по любви. Народные сказки и фаблио часто высмеивают те семьи вилланов, где муж относится к жене как к вьючному животному или где жена - «мужик в юбке». Картина нравов, известных лучше, нежели сердечные склонности, даёт представление о любовной жизни, весьма далёкое от морали святого Иеронима. Несмотря на церковное осуждение измены, супружеская верность не служила главным жизненным правилом. Измены случались на всех социальных уровнях. Таким образом, многочисленны были внебрачные дети, однако общество не желало выделять им место в своих рядах. Поскольку основой семьи служил брак, то дети, рождённые вне брака, юридически не имели ни семьи, ни рода, ни сословия (кстати, внебрачный ребёнок из семьи сервов считался свободным). К тому же теоретически они не могли ни получить наследства от родителей, ни стать священнослужителями, ни занять гражданский пост. Некоторые обычаи даже запрещали им передавать своим собственным детям накопленное имущество. Однако в действительности положение такого ребёнка зависело только от его происхождения. Внебрачного сына короля никто не посмел бы приравнять к побочному сыну виллана, и в княжеских семьях дети, рождённые вследствие «шалостей дворянства», имели те же права, что и законные наследники. Им даже не отказывали в почестях. Вильгельм Длинный Меч, вероятно, сын Генриха II и его постоянной любовницы, красивой и загадочной Розмонды Клиффорд, стал графом Солсбери и одним из самых влиятельных баронов Англии. Так же и Пьер Шарло, сын Филиппа Августа и «девушки из Арраса», получил епископство Нуайона, одно из самых значительных в королевстве. Таким образом, воздержание нельзя назвать самой распространённой добродетелью. Хотя церковь и проповедовала его, но, похоже, следовали этой проповеди далеко не все. Несмотря на грегорианскую реформу, немногие священники, жившие среди мирян, соблюдали обет безбрачия. В конце XII в. некоторые тексты с восхищением сообщали о священниках, сохранивших целомудрие до самой смерти. Однако на этом картину нравов того времени ещё нельзя считать завершённой. Сладострастие трубадуров, чувственность романистов, грубость голиардов(12) и, напротив, гнев проповедников и угрозы богословов заставляют усомниться в распространённых штампах и их достаточности для создания точной картины. Примечания: 1. Цитируется по кн.: Badel P. Y. Introduction a la litterature francaise du Moyen Age. - Paris, 1969. - P. 84. 2. Jeanroy A. Les poesies de Cercamon. - Paris, 1922. – 1. - vers 51-56. 3. Лэ, один из жанров куртуазной литературы, - небольшие лирико-эпические рассказы о необычайных приключениях, сюжеты которых большей частью заимствованы из кельтских преданий (отсюда и название жанра – lais bretons). Лэ Марии Французской, поэтессы, жившей при английском дворе во второй половине XII века, являются одними из первых образцов этого жанра. 4. Marie de Prance. Lai de Lanval. Trad, d'apres Г edition de J. Ruchener. Paris, 1973, p. 89 90, vers 563 570. 5. Gerbert deMontreuil. La continuation de Perceval. Ed. M. Williams, Paris, 192 2, vers 400. 6. Chretien de Troyes. Conte du Graal. Trad, d'apres Г edition de F. Lecoy. Paris, 1975, tome I, vers 4596-4608. 7. Trad, d'apres 1' edition de С Appel, Galle, 1915, № 27, vers 42-45. 8. Цитируются по кн.: Lasar M. Amour courtois et fin'amors dans la litterature du XII siecle. Paris, 1964, p.71. 9. Trad, d'apres l'editionde W.O. Streng Renkonen, Turku, 1930, vers 4332-4335. 10. Цитируется по кн.: Menard P. Le Rire et le Sourire dans le roman courtois en France au Moyen Age (1150-1250). Geneve, 1969, p. 264. 11. Фаблио (стар.-фр. fabliau, лат. fabula - история, приключение) - французское название небольших, чаще всего юмористических рассказов; один из основных жанров буржуазной литературы в Средние века. 12. Голиарды (goliards) - в Средние века во Франции бродячие актеры (беглые монахи, недоучившиеся студенты), исполнители песен, участники сатирических представлений. Подробнее см.: Добиаш-Рождественская О.А. Коллизии во французском обществе XII - XIII вв. по студенческой сатире этой эпохи. // В кн.: Культура западноевропейского Средневековья. - М.: Наука, 1987. - С. 115 - 143.