Случайность

Уважаемые пассажиры!

Фирменный электропоезд «Стриж» Берлин-Москва пребывает на станцию «Москва. Белорусский вокзал» в семь часов пятьдесят пять минут на шестой путь.

Благодарим за внимание!

      Четкое произношение, воссоздающее соответствующий акцент, сперва наседает на уши с непривычки. Навсегда останется загадкой, как подобный говор из твердости может плавно растечься на языке, а после обрести красноречивые узоры, завораживающее своим изяществом. Ведь разговор германцев слишком резкий и колкий, словно ровная поступь, агрессивная, хрипящая речь.       Русский язык совсем другой, как и сама Россия.       Утреннее зарево слишком агрессивно бросается глаза, что заставляет щуриться и притуплять зрение, когда в поле искр ты пытаешься разлечить ровные черты стен и найти границу с остальными элементами интерьера. Как жаль, солнце явно против наслаждения культурным просвещением едва не ослепшей немки, которая словно осталась один на один с большой, необъяснимой материей. С большой, необъятной страной.       Она знает это не по наслышке. Путь, проходящий словно верхом на железном коне вдоль бесконечных рельс, занял целые сутки расписанной по минутам жизни. Но, тем не менее, купе более свободно, чем пресловутый салон автомобиля, хоть и вынуждает какое-то время соседствовать с незнакомыми людьми. Она явно была против такого вторжения в свой камерный, приватный мир, так ещё и незнакомых лиц, но времени на покупку билета оставалось считанные часы — настолько люди изголодались по поездкам — и выбирать было можно было из списка только с одним пунктом. Да и провести в вагоне два дня и одну ночь поначалу напрягало, пока она сама не привыкла к чужому храпу по ночам, громким беседам, которые в основном заглушала музыка, идущая из наушников. Она могла заняться тем, чем хотела, благо, никто ей в рот не заглядывал, и к верхней полке руки не тянули, желая отвлечь её от своих личных дел. Душа стеснительно прячущегося интроверта была этому только счастлива.       Следить за тем, что мелькает за мощной стеклянной рамой, проводя весь день на верхнем ярусе кровати, было проблематично, да и решила, как никак, спать головой к двери. Но тем не менее, большое количество быстро мелькающих деревьев, что все, как один, сменяют один другого, тоже не особо притягивает внимание к себе, слишком уж слабый это магнит для неё. Все же, большой интерес к живописным пейзажам, включающим лишь ковер огромного раскатистого поля и выросшей по бокам густой растительности деревьев и кустарников, просыпался только от какого-нибудь потрясения, предшествующего до этого.       Но Россия манит к себе своей золотой шубой из полевых стройных колосьев, зелёным пушистым воротником летних сочных листьев, и полосатой берёзовой тростью, уходящей корнями прямиком в землю. Ощущается тяжёлая для слабого тела аура величия, что берет свое начало за тысячелетия, но не теряя своей безумной красоты спустя века. Она это знает, ей есть, с чем сравнивать, но все же сошествие с запада на восток ощущается вполне отчётливо на ментальном уровне.       И вот она здесь.       Рука неприятно ноет, везя за собой увесистый чемодан, не отличающийся маневренностью в силу своего возраста и своей вечно заедающей ручке, поэтому болит не только рука, но ещё и ладонь. Изумрудный взгляд рыскает по помещению, ориентируясь по английским предпискам. С местным языком ей только предстоит познакомиться, видно, это довольно глупая ошибка, приехать в страну, не зная даже приветствия.       Но Чер это уже не волнует, она довольно уверенным шагом направляется к выходу, чтобы после снова столкнуться с утренним солнцем и московским камнем зданий, окруживших её. Она не любит наблюдать за природой, но за бурлящей жизнью в городе — вполне. Как тот самый ребенок, который чувствует себя чужаком среди деревенской своры, поддатликающей на отчаянные идеи где-нибудь в лесу, а следом зализывая раны с растертым подорожником. Высокие здания с кучей улиц и развилок кажутся более спокойным местом, чем деревня, оставленная один на один с природой.       Впрочем, каждому ребенку своя игрушка, как и каждому человеку свои предпочтения.       Рука вновь тянет за собой чемодан, отчего по гранитному покрытию слышен тихий шелест о гальку. Всё тянется ровно, вплоть до того момента, когда раздается грохот, и Чер оказывается у подножья лестницы с рядом лежащим тяжёлым грузом чемоданом. Стоило только завалиться на бок, как карточный дом рассыпался с одного неосторожного вздоха. Постоянно приходится поражаться, как одно неприличное движение может сворачивать горы.       Девушка приподнимает корпус на подрагивающих руках, ладони теперь неприятно саднит. Она смотрит на чемодан, но ограничивается лишь тяжёлым, как этот багаж, вздохом. Корит себя за неуклюжесть, пока...       — Хей, тебе помочь? — Чер раскрывает глаза, вновь слыша русскую речь, на этот раз уже обращенную к себе. Женский голос прямо задал ей вопрос, отчего девушка успела растеряться, ведь даже не знает, что отвечать на то, чего она не поняла.       Но тишина продлилась недолго, видимо, дав нужное время, чтобы вычислить в приезжей иностранку.       — Точнее, я спросила, нужна ли тебе помощь? — уже на английском слышится следующее, пока голос становится более спокойным и дружелюбным, хоть и повторяясь, но тем не менее не теряя своей былой веселости, в адской смеси с небольшим беспокойством. Это придает уверенности, чтобы поднять опущенные ресницы и взглянуть вверх.       Серебристая шерсть активно играет бликами на ярком солнце, что, казалось, сожжёт эти белые роскошные волосы. Весёлыми переливами пестрит сам голубой взгляд и улыбка, совмещающую в себе детскую радость и искреннее дружелюбие, ведь губы растягиваются шире, когда видят её, с шерстью свежего пепла, спадающими на плечи, словно волны, русыми волосами, больше похожими на реки тающего молочного шоколада, пока глаза — чистый изумруд, такой же искрящийся на солнце в кристально чистом удивлении.       — Да... Да нет, всё нормально, — вежливо отнекивается Чер, вновь поднимаясь на ноги, лёгкими движениями отряхивая черные брюки. — Я довезу.       — Ну, смотри только по дороге не грохнись снова, — улыбка перерастает в ухмылку, а после и в звонкий смех, который имеет свойство заражать своим активным рукоплесканием. Немка замолкает, пока в груди невольно появляется чувство стыда за свою оплошность у всех на виду, отчего остаётся только смущённо прятать глаза. И это не остаётся незамеченным от чужих глаз, пока ухмылка исчезает с губ, а брови поднимаются вверх, придавая лицу несколько удивленное выражение. — Ну ты чего? Всё же нормально, не расшиблась, вроде.       — Да ничего, — она мотает головой, но всё равно пряча глаза. — Просто... Чувствую себя неудобно, перед незнакомыми людьми не справиться с управлением обычного чемодана.       — Нашла, из-за чего расстраиваться, — снова возвращается весёлый тон, и кошка уже может взглянуть на свою новую знакомую. — Упала, не упала, зато цела. А что скажут другие — это совершенно не важно. Мне вот по мнению некоторых давно повзрослеть надо, но я сама себе барыня, поэтому претензии такого рода не принимаются, да.       Чер хлопает ресницами, пока вторая девица продолжает.       — Все мы имеем право на ошибки, и уж тем более ты приезжая, так что этих прав на ошибки в незнакомой стране у тебя куда больше, — снова слышится тихий смешок, словно напоминая удавшуюся детскую шалость, чему немка действительно поражается. Ей никогда не хватало этой детской открытости, Чер по натуре своей ответственна и серьёзна, как и все взрослые в представлениях многих людей. Отшучиваться она может далеко не перед всеми, только зная, какая реакция на это последует, ведь чувство стыда не может её отпустить при неудачах, ей с детства внедрили постоянно стремление к лучшим результатам и расчётливости. Но, как и все люди, она не может постоянно держаться на одном уровне, остаётся лишь после падения вновь подняться в воздух...       — А... Ты местная? — после вдруг уже сама Чер задаёт вопрос, на что её собеседница лишь хмыкает под нос, потирая шею ладонью.       — Ну, местная сильно сказано, но я тут живу, да.       — То есть ты не русская? — русые брови поднимаются верх, на что вторая девушка сама поднимает бровь, пока снова не смеётся, слегка закидывая голову назад.       — Нет конечно, я русская во всей своей красе, — девушка гордо ухмыляется, уже приобретя какие-то дьявольские нотки, пока в голубых невинных глазах уже пляшут черти. — Я думала, ты имеешь в виду город, вот я и ответила, что не москвичка.       Хлопая глазами, чужую улыбку немка все же разделяет, также перенимая чужой тихий смех.       — Извини, сглупила немного.       — А ты у нас сама откуда? — весело щурится русская, ни на секунду не теряя своей столь заразительной улыбки.       — Я из Германии приехала, сама родом из Мюнхена, но села на поезд в Берлине, так удобней, — уже спокойно поясняет Чер, обретя заново уверенность, почесав когтем подбородок.       — Отлично, значит отныне будешь маленьким Гитлером, — безумная детская улыбка вновь обретает в себе что-то зловещее, пока лицо напротив вытягивается в удивлении, чтобы после закатить глаза. Но это не ярая обида, в конце концов, что-то внутри подсказывает, что такое прозвище она теперь получила не со зла или в попытке обидеть, а просто снова став похожим на очередную детскую шалость.       — Как скажешь, — слабая ухмылка вновь раскрашивает пепельное лицо немки, после чего та вдруг опомнилась. — А тебя как зовут, кстати?       — Синица, — бодро отвечает девушка, чтобы после вновь устремить взгляд на собеседницу. — А тебя, если не секрет?       — Чер.       ... одно неприличное движение может сворачивать горы. А случайности в своем единственном роде неслучайны.