Твой ход

      Часы Patek Philippe Nautilus стоимостью в шесть с половиной миллионов батов лежали разбитыми и заляпанными кровью на кафельной плитке между Мью и Галфом. Прерывистое дыхание, откинутые назад головы к стене, пока каждый пытался обрести самообладание.       Разрушение циферблата произошло после финального звонка рефери, Галф боксировал и расколол керамическую стену в искрящиеся, заряженные адреналином моменты, помимо выполнения жестокого долга в качестве искателя выкупа: команда Мью «Ударь меня сильно».       — Я верну тебе деньги. Должно быть, они стоят как чёртова вилла, верно? — младший поморщился, избегая зрительного контакта. Зачем он это сделал?       — Забудь о них, для меня они не имеют никакого значения, — небрежно махнул рукой, отбрасывая предмет. — В конечном счёте, это просто ещё одно показное заявление о богатстве династии, «реклама бренда и стиля жизни Тончививатов», — он практически слышал, как его отец излагает это ледяным тоном.       Минуты тишины, всё ещё контролируя тяжело дышащую грудь. Рубашки влажные, липкие, приклеенные к коже от пота агрессивного напряжения, в то время как день снаружи превратился в кровавый, багровый закат. Косой свет устрашающе ускользал от странной сцены, поскольку тени рыскали, чтобы преследовать его.       — Ты разбил себе костяшки пальцев, Нонг? Твоя рука выглядит ужасно.       — Кто бы говорил, ты видел своё грёбаное лицо?       Этот низкий, рокочущий смешок в ответ — дрожь возбуждения пробежала по телу Галфа, когда он услышал его. Хой! Этот парень творит странные вещи с его телом.       Наконец-то они встретились лицом к лицу, и мелочное заявление младшего не оказалось ошибочным.       Его собственная рука выглядела болезненной и опухшей, пальцы странно изогнуты, но губа Мью была дважды рассечена, нос окровавлен, один глаз превратился в щёлочку, а пурпурный синяк с каждой минутой становился всё глубже и темнее. Воздействие часов в реальном времени, которые он намотал на кулак наёмного убийцы, с целью записать грандиозное представление вечера по сценарию, как шансы на успех.       — Это… больно? — кивок в сторону руки Галфа.       Это беспокоило, раздражало старшего.       — Думаю, просто перелом пальца. Я наложу шину, когда мы закончим.       — Нет, сейчас, — нетерпеливо прорычал Мью, наконец, срываясь, поднимаясь на ноги и шагая в направлении туалета на первом этаже, возвращаясь с аптечкой первой помощи для сотрудников, используемой для ухода за запястьями Галфа ранним утром.       Тщательная концентрация, когда дерево и хирургическая лента были обработаны, чтобы наложить шину на два израненных пальца младшего — пациент жевал нижнюю губу, резко вдыхая и шипя от дискомфорта.       — Зачем ты это сделал, Галф? Тебе нужно лучше заботиться о своём теле.       Галф выгибает бровь, пока подсознательное путешествие каждого мужчины ведёт их от стонов и метки укуса к ахнувшему ногтевому копанию в качестве координат их недавнего секса.       Но ответить на этот вопрос оказалось нелегко…       — Я, хм, — он сердито смотрел на свои руки, ковыряясь в ногтях. — В этом нет никакого смысла. Я знаю, что делал раньше. Но те три человека, с которыми я покончил, были другими. Я даже никогда не видел их лиц, просто всадил им пулю в затылок: гангстер, насильник, главарь метамфетаминовой лаборатории. Полный зал стереотипных злодеев, верно? Я знаю, это всё ещё грязные деньги, но я просто оцепенел.       — Хммм. Тогда твоя ошибка заключалась в том, что ты потратил слишком много времени и усилий на свою цель. Глядя мне в глаза.       — Да, — он всё ещё не мог посмотреть ему прямо в глаза.       — Нонг. Как ты мог надеяться убить меня, если ломаешь стену — и свои пальцы — будучи таким злым, потому что ударил меня?       Когда-нибудь голос Мью Суппасита звучал так мягко?       Приглашающий негодующий румянец, каким-то образом становившийся прекрасно знакомым старшему мужчине.       — Я просто не люблю драться на кулаках!       — Это всё, Галф? — ухмыляется.       — Я не понимаю о чём ты.       Мью внезапно двигается — смертельный, мускулистый прыжок территориального тигра — прижимая младшего к полу между ног.       — Разве ты не думаешь, что это лицо слишком милое, чтобы его испортить? Что ты стал моим с тех пор, как я впервые положил ногу на твоё бедро… погладил твой член до твёрдости… завладел твоей задницей и вошёл так глубоко между рёбрами? — дыхание коснулось щеки Галфа, когда их губы почти, почти соприкоснулись. — Или, может быть, ты не хочешь расстраивать своего… папочку?       Это слово повисло в воздухе, как покалывание павлиньего пера, ласкающего с головы до ног. Мерцающий, дрейфующий пузырь, плавающий деликатно, мимолётно между ними, вдруг… хлоп!       Междометие бесхарактерной, приземистой мелодии телефона Галфа, пока каждый поспешно отползал от другого, поправляя рубашки и быстро натягивая брюки.       — Позвони, — раздался из динамика телефона беззаботный голос Давики Хорн.       Игра продолжается.

***

      — Насколько богатым ты хочешь быть, Нонг? — спросил Мью младшего, когда они устанавливали реквизит для представления. Одинокий стул в центре зловещих декорации фильма ужасов, на запястьях старшего снова защёлкнулись наручники.       — Только цена свободы.       Он говорил о долгах, разрушавших семью Галфа с подросткового возраста — теперь остались только бабушка и младший брат, которых нужно любить, молодая мама давно ушла, повисла в тисках кайфа и ада героина. О, наконец-то освободится от мёртвой хватки прошлого этого упыря. Финансовая ответственность перед демоническими дилерами…       Он сглотнул при одной мысли об этом.       — Ну, ты получишь это и даже больше.       — Как ты можешь быть так уверен, что твой старик заплатит? Разве это не основной протокол, согласно которому во всех выкупах и переговорах отказано?       — Ты прав, этот ублюдок и глазом не моргнул бы из-за угрозы жизни сына. В любом случае, у него есть запасные дети от других браков для становления генеральным директором. Так что…       И глаза Мью мерцали во мраке, казалось, светясь изнутри, пока он разжигал огонь самой горячей — самой холодной — мести.       — Дурак придумал семейное стоп-слово. Секретный ключ для этого критического момента. Не момент, когда жизни угрожает опасность, нет-нет, а момент предупреждения о промышленном шпионаже. Предупреждение о том, что секреты и ложь его драгоценной империи могут быть проданы и разоблачены. Только этот чёртов момент, когда нужно использовать стоп-слово, — почти выплюнул, как будто горечь на языке мешала говорить.       — Блять. И тогда он заплатит?       — Тогда он заплатит столько, сколько попросят, на кхраб. Его высокомерие станет его падением — он никогда не подозревал, что кто-то из членов семьи предаст имя Тончививатов. Но я строил планы годами, готовый к тому дню, когда один из соперничающих домов начнёт свою игру. И это стал ты. Знаешь, что самое лучшее в обмане преступников, Галф? Они никогда не звонят в полицию.       — Так что же это за слово?       — Фор.       — Я не понимаю.       — Это слово, которое для глаз и ушей анонимных мускулов в балаклавах незримо присутствует в просьбе о выкупе к любому отцу, да? Тем не менее, это вызовет любую тревогу. Потому что с того дня, как каждый из отпрысков Куллавата Тончививата произнёс первые слова, нас единодушно учили обращаться к этому человеку только «Сэр».       Заявление было встречено молчанием — до тех пор, пока говорящий не поднял голову, и его глаза расширились, поскольку он увидел…       — Почему ты плачешь?       И Галф обнаружил, что опускается на колени у подножия стула заложника. Кладёт голову на колени Мью.       — Я не знаю…

***

      — Требование похитителей состоит в том, чтобы полная сумма выкупа перевели на этот оффшорный счёт по доверенности к крайнему сроку в шесть утра, — банковские реквизиты были подняты для камеры. — Если его там не окажется, это будет конец, Фор.       Старший и младший наблюдали, как и было предсказано, внезапное сужение проницательных, расчётливых глаз слушателя при этом единственном слове — «Фор» — пот, выступивший над его верхней губой, стекавший по вискам, с его трона, расположенного между адвокатами и приспешниками, вместе в ледяном величии белого мрамора холла.       Затем…       — Прощай, — сказал Мью, сохраняя самообладание, и изображение его израненного лица застыло на экране — размытое и недосягаемое, — так как Галф нажал «Завершить вызов».

***

      К полуночи скотобойня снова опустела. Только металлические крючки, бледная плитка и воспоминания двух мужчин, живших в переломные времена.       К трем часам ночи пара находилась уже в сотнях километров к северу. Фальшивые паспорта в задних карманах, когда они лежали, растянувшись, на капоте автомобиля, удивлённо глядя на калейдоскопическую бесконечность снов и галактик наверху. Мир, рассматриваемый через более широкую линзу с каждой тикающей секундой.       К 4:48 утра деньги были депонированы.       К пяти утра они были разделены между двумя другими аккаунтами.       Ровно в 7:15 утра два бизнесмена — мистер Александер и мистер Наттарин — по отдельности сели на рейс в Касабланку, Марокко, через Париж. Один предназначен для сиденья 8E, другой — 29C.       И примерно сорок шесть часов спустя эти два пассажира оказались бок о бок на панорамном открытом песке пляжа Сиди-Кауки, в бурной поездке на скутере из небольшого рыбацкого городка Эс-Сувейра, расположенного в верхней части северо-западного побережья Магриба.       Они были небриты, растрепаны, беззаботны. Или просто вольны.       Дорогой вид может подождать ещё немного.       Восходящее солнце выглядывало красными розово-золотыми лучами из-за горизонта Атлантического океана, а Мью и Галф наблюдали за ним, стоя босиком на песке.       — Итак, король ночной игровой комнаты Колизея, теперь, когда ты мультимиллионер и у тебя нет никаких связей, кроме тех, которые ты сам выбираешь, какой твой конец игры?       И молодой человек повернул своё лицо, наконец, твёрдо встречаясь с ним взглядом, не колеблясь, мягко вложив руку своему Пи.       Кого он обманывает? Внутренний взгляд страшного, грозного Суппасита: «Я его» — сапфировые бабочки достигают его груди, но не одна, а целый грёбаный трепещущий легион, — когда он поднял свободную руку с целью погладить мягкую щёку младшего, а следом соединил губы в этом мирном месте.       Солнце коснулось их как раз в тот момент, когда они растаяли в самом нежном из первых поцелуев. Глаза закрыты, губы двигаются и медленно, восхитительно приоткрываются, пробуя друг друга на вкус, купаясь в их собственном неповторимом тепле. Дыша друг другом. Вдыхая друг друга.       И когда, наконец, они оторвались друг от друга — всё ещё прижимаясь лбами — под ритмичные звуки рассветной колыбельной сверкающих, разбивающихся кобальтовых волн:       — Галф, могу я называть тебя малышом?       — Да, папочка.

-Конец-