небо под ногами

***

Эйден знал, на что идёт, когда решил стать пилигримом. Никто никогда не возвращался. Да и куда? Такие, как он, не имеют дома, — только размытый образ значения этого слов. Место, где должно быть безопасно и уютно, где есть твоя родня и место силы. Но не как убежище. Пилигримы в различных смыслах всегда были отдельной кастой остатков человечества, чьи души настолько сильны, что не бояться преодолевать десятки километров в поиске неизвестности. Но была проблема: их тела — смертны. Практически невозможным считается провести в скитаниях по миру более трёх лет, но вот недавно пошёл четвёртый, а Эйден всё ещё жив. Он знает, что когда-нибудь удача перестанет ему подыгрывать, и лимит времени внезапно кончится. Но пока что это совсем его не заботит. Жизнь научила не привыкать к чему-то, существовать одним мгновением, чтобы не делать больнее себе же. Но душа человека, его разум и стайная природа тянут парня к другим выжившим. «Медленный пилигрим — мёртвый пилигрим», — такие правила нельзя было игнорировать: они написаны кровью. И стоило бы уважать их хотя бы по причине того, что она не твоя собственная. Однако по воле случая находясь в полуразрушенном Вилледоре, избежать застоя не получилось бы. Ища припасы в опустевших высотках, ввязываясь в драки и становясь невольным участником местных войн, приходится крутиться втрое усиленно, чтобы не стать добычей для любого желающего. Все в этих развалинах и на просторах выжженных улиц кажутся крысами в лабиринте. Сюжет разнится лишь порядком съедения особей друг другом. И чтобы следующим не оказался он сам, Эйден должен быть быстрым. Должен стараться. На этот раз под покровом ночи вместе с Хаконом они обследуют старый склад военторга. Конечно, была большая вероятность того, что здание давно вычистили мародёры, но раннер уверял, что неприглядный склад, более похожий на заброшенный гараж, никто не трогал. Конечно, это была только половина правды, ведь военторг разграбили ещё раньше, на стыке времён, когда нечисть с мордами зомби очень просилась разрядить в неё свинцом. Единственной же ценной вещью здесь есть несколько запылённых ящиков гуманитарки и ингибиторов, спрятанных военными после того, как пришлось усмирять что заражённых, что одичавших жителей. Собственно содержимое именно этих ящиков они и упаковывают по рюкзакам, прислушиваясь к звукам вокруг. Ухо востро, опасность всегда стоит за спиной. Биомаркер только начал краснеть, и времени полно, но всякая напряжённая работа нуждается в скорейшем окончании. Эйден аккуратно вытащил контейнер с тремя ингибиторами и положил рядом с пакетом сублимированных фруктов. Других предметов тоже в достатке — на два их рюкзака хватило сполна. Всё пошло не по плану, когда хлипкая тяжёлая деревянная полка решила свалиться на плиточный пол. Возможно это произошло из-за неожиданных колебаний в опустевшем пространстве, но до размышлений с примесью душераздирающих восклицаний не дошло, когда буквально через стенку завопил диким голосом летун. Трындец. — Ч-чёрт! — ругнулся Хакон, сплёвывая на пыльный пол, хотя у самого в горле пересохло. — Бежим! Он схватил пилигрима под руку и потащил к стене, в которой было небольшое окошко под самой крышей: через дверь выходить нельзя, ведь снаружи скребёт пыльный асфальт ещё большее количество кусак. Пилигрим же сориентировался и взобрался по стене. Он приоткрыл створку, уселся в оконном проёме, перекинув одну ногу на ту сторону, и подал руку. Раннер тут же принял помощь, и вместе перепрыгнули на сторону улицы. Позади уже слышится грохот и треск в перемещении страшных злобных тварей, и бежать нужно как можно скорее. Эйден побежал за напарником, ноги неистово несут вперёд — за неоновой палочкой на поясе Хакона. Прыгнув на одном замирании сердца через пропасть между высотками, они оказались на террасе другого здания. Это офис: вокруг валяются трухлявые письменные столы, брошенная жертвой во владение ржавчины техника, старая канцелярия и бумаги. — Отстали, кажись, — улыбнулся Хакон, выравнивая дребезжащее дыхание, и осмотрел просторное помещение. — Пойдём, здесь делать нечего. Эйден кивнул, поправляя на себе амуницию. Бумаги и стекло затрещали под ногами. Грохот этажом выше, а за ним и раскатистый рокот лучше любых слов заставили замереть, а затем принять решение по побегу, и парни бросились прочь. Но оглушительный треск оконного стекла и нечеловеческий крик сорвали любые запасные и не запасные тормоза. Страх вдавливает в кожу миллионы игл, адреналин и ужас разогнали кровь, указывали путь в бетонных катакомбах офиса по интуиции и чистой удаче. Эйден чувствует затылком: за ними гонятся сразу двое, наперегонки толкаются в коридоре и разрезают воздух взмахами когтистых конечностей. Оступиться будет роковой ошибкой. — Быстрее! Лифт! — Хакон махнул ему рукой, указывая на давным-давно застрявшую под самым потолком кабину. Она открыта только наполовину — человек пролезет, но мутировавшая тварь явно будет озадачена таковой преградой. Раннер молниеносно запрыгнул в отверстие, подавая руку и Эйдену. Последний уже готовился к манёвру, но прыгун, столь неожиданно отскочивший от тела второго, всё-таки дотянулся лапой до голени пилигрима, впиваясь в кожу. Эйден зарычал сквозь зубы, налетая грудью на металлическую конструкцию лифта, руками пытаясь подтянуться вверх. Хакон скрипит зубами и пытается втащить парня внутрь, но тварь по ту сторону преград уже раздирает ногу Колдуэлла длинными красными полосами. Парень кричит, как утопающий, хватая воздух ртом, безуспешно пытаясь спастись. Второй прыгун не растрачивается на бесцельное кромсание тела — добычи, — а просто вдавливает когти в эйденов бок, чуть пониже рёбер, и начинает медленно тянуть на себя. Удивительно смышлёная тварь невыносимо хрипит, пока вторая свежует доступную ей часть тела. У Хакона наворачиваются слёзы бессилия. Руки устают, а в голову, как назло, ничего не приходит и близко гениальной идеей. Успевшие ускользнуть в пропасть коридора секунды кажутся долгой пыткой, где Эйдена рвут уже битых полдня. Парень скребёт пол кабины руками, пытается держаться за друга крепче, но крик и застывшая в буре чувств мука делают его всё дальше от спасения. Мало-помалу он ускользает в чёрный коридор, зная, что там есть только незавидная смерть в мучении. Эйден не может думать ни о чём более, кроме скользящих по металлу пальцев и шокирующей боли в нижней части тела. Удивительно, почему до сих пор летуны не послали в ход клыки, почему рвут всего когтями. Но даже так ситуация не становится лучше, а принимает обороты хуже, когда сил отбиваться практически нету. Наконец, бесценная мысль озарила отчаявшегося было Хакона, и он вытащил УФ фонарь. Бросив его в щель, мужчина воспользовался слабостью завизжавших благой болью тварей и подтянул Эйдена на себя, однако одна из тварей всё же успела дотянуться и полоснуть ему предплечье. Пилигрим дышит чересчур быстро, пытается что-то сказать, но Хакон не слушает, — сгребает паренька и помогает взобраться на следующий этаж. Эйден даже не понял, что стало с его ногой и боком. Адреналин затопил разум, он не ощущает боли, рваные раны глухо пульсируют, жгутся, но не ноют. Болевой шок. Хакон, тем не менее, действует уверенно. Он вытащил самодельную бомбу из рюкзака и кинул в шахту лифта, мало заботясь о последствиях: два прыгуна они бы не осилили. Раннер запер стальные двери на этаж. Они оказались в каком-то пентхаусе, однако что-то различить среди тёмных форм мебели и дверных проёмов нельзя. Пока мужчина задвигал двери мебелью, Эйден брёл по просторной комнате. Где-то мечутся мысль о каком-то ранении, панике, напуганных криках Хакона и потребности изнывать выкинутым на сушу китом. Но голова в основном пуста. Плевать, если честно. Он стал безмятежен, неприкасаемый чувствами. Кажись, этот стиль раньше называли «лофт»… Идилличность и прозрачное ничто овладели нескончаемой игрой в выживание, превратив в нужду просто идти вперёд. Нога незаметно для хозяина хромала, а в левую сторону тело совершенно отказывалось гнуться; каждый шаг отзывается подошвой, что крайне подозрительно чавкает, но Эйден по-прежнему ни черта не понимает. Он не помнит, как оказался на балконе, как встал у бассейна. Парень смотрит на глубокую, полупрозрачную воду с маленькими белыми кувшинками, водокрасом и ряской на поверхности. Будто какой-нибудь бархат, изготовленный специально для богов всея Вселенной. (Ежели они существуют.) Там тоже преспокойно отражается эйденова фигура — отчего-то вся такая бледная в свете полной луны, размытая и уставшая. Он чувствует, что его тянет куда-то вниз, всё его существо почему-то хочет отпуститься от непонятной цели. Отдохнуть… А потом, когда Эйден оборачивается на Хакона, пытающегося отдышаться, и встречается с ним взглядами, сознание услужливо подсовывает нужный текст: «А, точно, нога». Но Колдуэлл валится назад быстрее и успевает только равнодушно зацепить глазом исказившееся в ужасе лицо Хакона. Перегруженное и уставшее сознание не может понять, где оно есть, а оттого эмоции больше не имеют власти над ним. Радиошум утих, оставив в эфире только спокойствие, подёрнутое ультрафиолетовым сиянием. Плеск воды. Что-то рушится. Так бились склянки со спиртом и перекисью в коридорах госпиталя. Он растворяется в воде, словно сахар. Растекается в её толщи огромным бурым пятном, ореол которого завораживающе выцветает в коралловый. Красные чернила везде, Эйден вяло рассекает их пальцами, и заторможено осознает, что дышать более не может. Нога нещадно жжётся, на языке, в подранной глотке отдаёт хлоркой, а глаза норовят зажмуриться. Но тело упрямо отказывает всем системам, отдаваясь во власть воды. Пилигрим витает в этой боли, лёгкие, кажется, давно переполнены жидкостью, чувство самосохранения, не затыкавшееся все эти годы, будто онемело вместе с эйденовым сознанием. «Это смерть, — думает Колдуэлл совсем отстранённо. Достигнут абсолютный рекорд в 4 года стажа скитаний пилигримом. А потом в глазах темнеет. Хакон наблюдал, как спокойное, на первый взгляд, зеркало водной глади разинуло свою смрадную пасть и заглотнуло ослабевшее тело Эйдена с громким всплеском. Глаза, почему-то такие яркие и блаженно умиротворённые, постепенно закрываются сейчас, когда пропадают под слоями воды. Тело не сопротивляется, конечности невесомо реют в мутно-зелёной водной толщи; невинно летят к поверхности пузырьки воздуха. Эйден тонет. Раннер сбросил свою сумку с зажжённой УФ лампой на пол и прыгнул в бассейн. Вода проникла в ноздри, глаза нещадно запекло, но мужчина держится достойно. Руки схватили материю чужой куртки. Силы тают очень быстро, холод кристаллизирует раскочегаренную кровь, но пальцы знают, куда тянуться. Прижав безвольное тело к себе, Хакон поплыл наверх. Пока не разрезал поверхность воды, внутри царит тяжёлой рукой хаос и настоящий пожар: в одночасье всё повисло на волоске. Воздух пробирает до костей, заставляет дрожать как осиновый лист на ветру. Небоскрёбы вокруг шатаются в глазах Хакона, но это неважно. Эйден оказывается на полу, и раннер делает искусственное дыхание, пытаясь откачать грязную воду из лёгких. Скользкий страх стекает по телу тысячами капель, обволакивает порывами сквозняка, орёт на периферии голосами заражённых. А Эйден не двигается. Нет! Не мог он задохнуться так быстро! Не мог умереть! Хакон, на грани истерики, в чёрном отчаянии проверяет пульс, но содранные пальцы только мажут кровью и грязью по бледной коже под челюстью — мужчина даже их не чувствует. Губы у Эйдена все в мерзкой зелёной тине, неестественно яркие и красные на фоне совсем мёртвого полотна лица. Хакон прикасается к ним ещё раз и ещё, чувствует металлический привкус, прислушивается к сердцу, наклоняясь к груди ухом. И слышит: глухое бух-бух-бух раз за разом растворяется в небесной тишине. И, кажется, это «бух-бух-бух» заводит что-то жизненно важное в самом Хаконе. Он делает всё, чему его учили в армии и применяет любой опыт. Он должен спасти мальчишку во второй раз! Чужой кашель настигает раннера тогда, когда он снова прислушивается к биению сердца. Тело Эйдена рефлекторно выталкивает воду из себя, и парня отвратительно выламывает на руках Хакона. У самого же с плеч будто валуны скатились. Эйден, слава небесам, выжил — не пропал очередной жертвой губительного общества Хакона Маттиаса. Вода и кровавые разводы в ней образовывают лужу и стекают обратно в бассейн. Когда заполошные звуки стихают, Хакон успокаивающе гладит парня по спине, наконец, чувствуя, как он дышит и дрожит в его руках. Сам раннер не замечает своего критического состояния: он готов потерпеть, но оба определённо могут замёрзнуть здесь, если не укрыться. Взгляд цепляет биомаркер Эйдена: семь из двенадцати красных полос ярко светятся в тенях ночи. Нужно под УФ-свет и ингибитор немедля. И рана. У Эйдена кровопотеря. — Х-хакон… — булькающе, на грани слышимость прозвучал голос пилигрима. — Сейчас, сейчас, всё будет, малыш… Раннер пробует протащить тело в пентхаус, но предплечье, задетое когтями летуна, так же нещадно кровоточит, а посему удалось преодолеть расстояние всего лишь в несколько метров. Хакон открывает эйденов рюкзак в поиске бинтов, но практически все они мокрые, с резким запахом хлорки. Находит пару-тройку в дальнем кармане, куда не успела попасть вода, и наскоро обматывает раны. Всё ужасно щемит, раздражает, заставляет впадать в панику. Хакон ругается всеми известными матами, пока пытается привести эйденово тело в специальное положение. Нога в обтяжке штанов, вся скользкая и липкая от крови, опирается на спинку шезлонга, голова повёрнута на бок, и из дыхательных путей вытекает вязкая слизь с водой: значит парень может дышать. Становится спокойнее, и Маттиас ищет нужное дальше. Ингибитор, обезбол на травах, повязки, спирт и вода — всё, что есть нужного сейчас, к счастью, хранится сухим в его рюкзаке. Первым делом берёт армейский жгут с турникетом, перетягивает его у основания бедра и туго фиксирует. Кровь должна остановиться. Хакон проверяет пульс ещё по разу и чувствует, что чужое сердце бьётся порядком быстрее, пытаясь возобновить потери. У него есть время. Хакон схватил рацию Эйдена, надеясь, что та ещё работает. Вызывает, пожалуй, самого рискованного человека. — Лоан! Лоан, ответь, это срочно! — крикнул он в микрофон, бросил рацию на шезлонг и принялся готовить всё к операции. — Хакон? — недоверчиво, но, пожалуй, больше шокировано вопросил заспанный голос девушки на том конце линии. — Ты, блядь, почему с волны Эйдена говоришь? Что ты с ним сделал?! Маттиас прытью бежит в пентхаус с рацией в руках, находит на кухне пару старых тряпок, в хозяйской спальне — какое-то одеяло. Отвечает: — Нет времени, Лоан. Эйден умирает, у него кровопотеря и переохлаждение! Можешь меня хоть на заборе распять, хоть сожрать живьём потом, только помоги, прошу! — он проигнорировал собственную дрожь и усталость, саднящие раны и ужасающий страх, стараясь звучать как можно более убедительным. Снимает мокрую одежду: штаны, куртки, футболки, — и накрывает дрожащего Эйдена мягким флисом одеяла. Сам же остался в рубашке, не успевшей полностью промокнуть сквозь куртку. Вытаскивает нитки, иглу, протирает, льёт спирт. — Черт, хорошо. Где вы? — девушка с явным недовольством всё же согласилась, уже, видимо, подрываясь с места. — Ловэр Дэм Эйер. Мы в пентхаусе, около торгового центра. Кажется, высотка называется «Айтин Мур». Я брошу фаер. — В пути, — рация в знак окончания диалога коротко чиркнула и утихла. Хакон не задумываясь выудил фаер, но спички безнадёжно намокли. Зато в рюкзаке пилигрима он нашёл зажигалочку. Скрипнул кремнием, поджёг шашку и бросил подальше. Свету прибавилось, однако всё было в красных оттенках — страшных и насмешливых. Ситуация в целом получше, но всё такая же хреновая. Однако же Маттиас обращается в дело, рассматривает раненую ногу. Мелкие судороги в повреждённой конечности порядком мешают проверить серьёзность порезов. Собственные руки мелко-мелко задрожали, поддавшись панике. Сам он не сможет зашить раны. Нужно ждать Лоан. — Х-хакон… — задребезжал перетянутой струной голос Эйдена. Пальцы дрогнули. Хакон пытается наложить временную повязку на кровоточащие порезы. И чёрт, лучше бы Эйден оставался в отключке. Страшно представить, с какими чувствами и какой силы придётся ему разбираться. — Хакон, блять… так больно, — парень сильно зажмурился и выгнул шею на белом шезлонге. В прочем, не такой он теперь уж и белый. — Так холодно… — Потерпи, малыш, скоро всё станет хорошо, — голос рвётся, как кассетная плёнка. Маттиас сам слабо верит в сказанное, но такие глупости легче молоть, чем что-либо ещё. — Хакон, не надо, — пальцы, покрытые тонким слоем запёкшейся крови, вылезли из-под одеяла и легли мужчине на плечо. — Позаботься о себе. — Молчи. Молчит. Раннер резковато дёрнул плечом, сразу же пряча руку Эйдена в тепло. Он затянул бинт на бедре потуже, сделал то же самое на голени и перебрался на бок. Там полегче, жизненно важные органы явно не задеты, но бинтование всё равно потребуется. От антисептика Эйден сильно шипит, но поделать с собой ничего не может: обезболивающее Хакон уже вколол и осталось лишь ждать действия. УФ лампа смешалась с резким светом от шумящего, вонючего фаера в стороне. Маттиас пододвинулся к Эйдену ближе, пытаясь того согреть: растирает предплечья, кожу на уцелевшей ноге, дует тёплым воздухом на окоченевшие пальцы. Возможно, надо было перебраться глубже в здание, но это бы и так ничего не дало: лишние движения растревожили бы раны. Вместо этого раннер всё время думал, как им выбраться из сей западни, ведь биомаркеры показывают критические четыре зелёные полоски, а препараты дают лишь неутешительный временный эффект. Лоан будет добираться из Нью Даун Парка до отдалённого участка Ловэр Дэм Эйер долго, а вирус уже берёт своё. Хакон чувствует, как кожа, вся стянутая засохшей гнилой водой, агонизирует из-за царапин, обдатых хлором. Холод окончательно добивает его, но поиск сухой одежды ни к чему не привели. Он зашевелился на шезлонге в попытке спрятать от промозглого ветра хотя бы Эйдена, что сипит сорванной глоткой и раз за разом сглатывает в полусознательном состоянии. Бинты, так старательно затянутые вокруг ноги и торса, плавно окрашиваются в красный. Без швов ничего не поделать. Эйден знает это. Эйден чувствует, как вытекает из него сознание, жизнь, надежда. Его огрели кипятком собственные чувства, паренёк вдруг испугался, ухватился ледяной сталью хватки в Хакона. Глаза защипало. — Хакон… чёрт, пожалуйста… я… мне… — беспрерывным потоком вьётся и ускользает сквозь пальцы мысль. Заполошно бьётся сердце, а грудь дрожит неровным дыханием. Хотелось бы убежать куда, схватить параплан и ринуться в пучину темноты. Не той, что так радушно распахивала объятия каждый раз — как в первый, не той, чьи когти и зловонное дыхание с примесью хлора, сырости и плесени он чует сейчас. Не смерти. Сводятся все мысли к одному: умоляющему боль и страх сумраку. К тишине, игриво перебирающей струны его сознания. К мечте оказаться где-нибудь не здесь. Эйден видит перед собою: небо, намешанное из акварели и ваты, ослепляющий диск солнца вдалеке и шум прибоя. Скребёт руками — и его подбрасывает от фантомной боли. Ревёт из-под тишины внутри: «Какая уж она фантомная», если его от пучины агонии отделяет только доза анестетиков. Маттиас видит, как страдает малец, но поделать ничего не может. Он тормошит конвульсирующее тело, касается, чтобы привлечь внимание. И добивается успеха, когда пара покрасневших глаза размытым взглядом сходится на нём. — Вот так, молодец, малыш. Ты слышишь меня, да? — в ответ Колдуэлл только легонько угукает и несмело ослабляет пальцы на чужом запястье. — Прекрасно, прекрасно. Хакон пытается удержать зрительный контакт, подкрепляя его касанием к плечу: — Мы в безопасности, я обеззаразил порезы. Скоро придёт Лоан, и мы всё подлатаем, хорошо? Эйден снова угукнул, сглатывая вязкую слюну: — Но… а как же ты? — отрывисто просипел пилигрим, пытаясь не слепить глаз, устоять под натиском обморока. Рука вновь сжалась кольцом вокруг запястья Хакона. — Всё нормально, — раннер знает прекрасно, что медицинская помощь нужна им обоим, но Эйден требует этого больше. — Не переживай за меня. Как больно. Как сильно печёт тело и душа. Он не может смотреть, как совсем молодой пацан страдает. Не могут утолить боль анестетики, не сдерживают кровь повязки. Время… оно работает против них, и только между ними, в их взглядах оно неуловимо останавливалось. Касание, лёгкий жест заботы, который проявил Хакон, проведя пальцами по чужим влажным волосам, полон мольбы: не покидай, не оставляй одного. Маттиас ободряюще улыбнулся, положил ладонь на сердце Эйдена и сжал его пальцы на своей коже: — Слышишь? Мой пульс, — Колдуэлл кивнул, не смея двигать рукой. — Сожми её и не разжимай, слушай моё сердце, мой голос, хорошо? Сосредоточься на мне. Пилигрим попытался выполнить поставленную себе задачу, задышал глубже. Морок малость отступил, одеяло вдруг стало уютным и тёплым. Вид почти голого Хакона вызвал же лишь расстройство. Свободная рука откинула край одеяла: — Полезай. Тебе следует согреться. — Малыш, не нужно… — Хакон, — голос слабеет каждым звуком, холодок повеял с улицы. Мужчина только тяжело вздохнул, меняя позу, но рук не сместил. Чтобы не трогать ногу, Хакон решил сесть у края, положив голову парня на свои колени. Да, так гораздо лучше. Всё же предрассудки стоят меньше их жизней. Эйден не понимает своих эмоций. Потеря крови… она даёт свои результаты: дышать труднее, перед глазами одним тёмным пятном плывёт мир, разум затупился, анестетики действуют как-то странно, и тело чувствуется неудобным и колючим мешком. Будто под кожу насыпали иголок. Его тянет блевать, кружится голова, сводит внутренности и совсем… совсем невероятно отвратительно в душе. Такая печаль и смута окружали его, и хочется чего-то… оторванного от этих проблем. Рука слабо стиснула хаконово запястье. Глаза настраивали резкость слишком долго, но всё же Колдуэлл проронил: — Хакон… а расскажи мне про ночной город? — Что? — мужчина сразу не понял, чего хочет парнишка, ведь, а где же его мысли? В запредельной дали, в вязких грёзах, где Лоан прибежала достаточно быстро, чтобы они успели помочь Эйдену. Тихая просьба будто пошла вразрез всему сценарию, срывая лживый спектакль. Показывая реальность. — Вилледор что ли?.. — Да, — выдохнул пилигрим и прокашлялся, устремляя взгляд куда-то за перила балкона, на пейзаж пустого, обглоданного скелета улиц и высоток. — Книги… там писалось, что города́ никогда не спят. «Так красиво было смотреть на сияющий в ночи человеческий муравейник», — я помню эти слова. И это так интересно… я хочу послушать. Хакона ввергают в ступор и тупую боль эти слова. Живот защекотало от переизбытка эмоций. Он помнит те деньки. Сияющие амбициями взгляды, музыка из радио и надоедливый запах сигарет куда не ступи. Но он любил Вилледор. Городок с многолетней историей — родина, и каждый камень был ему домом. Странно, очень странно столкнуться с человеком, который дома никогда не имел и любить такое совсем не умел. Который просит рассказать про ночной город и его красоты. Эйден не имел представления о феномене «родное место», но тянется к познанию Хакона. Мужчина рад подарить мальцу такую мелочь. Даже если в таком условии. — Хорошо, конечно, — пальцы невесомо пробежались по загривку. Мама делала так, когда готовилась вещать ему сказки на ночь, — всё для тебя, малыш. Он взглянул туда же, где блуждает глазами Эйден. Воспоминания спешно пробуждаются, смахивают десятилетиями копившуюся пыль и восстают на карте яркими образами. Вот оно — загорелись фонари, дорога выровнялась, послушно выпрямила белый позвоночник, тротуары привычно окрасились в холодный серебристый свет, ослеплённые витринами магазинов; слышится шум машин где-то вдали, набатом скачет бит очередной попсы на нижних этажах, запахло озоном и привычным куревом. Люди в пальто спешат домой, чтобы там, в окружении любимых людей или бичпакета и парочки фильмов окончить пятницу… Хакон видит сон наяву. Как Эйден может этого не понимать? Это ж так привычно — каждый знает это особое дуновение сквозняка в щель форточки и посиделки до трёх ночи. Каждый слушал депрессивные песни и проклинал школу, плевался в телевизионных политиков, пытался доказать продавщице свой возраст на кассе, чтобы купить энергетик. Каждый чувствовал ночной город. А Эйден? Похоже, он вообще ничего не чувствует, кроме боли и головокружения. Хакон чуть стиснул зубы, но спустя мгновение, начал говорить: — Вилледор был прекрасен. Ни старая, ни новая его часть никогда не спали. Здесь в разное время мировой истории зажигали свечи, газовые фонари, первые лампы, а потом и полноценное электричество. Такой контраст был собран здесь… ты мог сидеть в круглосуточном кафе и пить мятный чай, уйти гулять по исторической части, топтать брусчатку, а ныряешь в метро — и оказываешься в современном, пестрящем неоновыми вывесками полисе. Колдуэлл медленно моргнул — и увидел, как старые столбы сначала мигают, а потом начинают загораться один за другим желтоватым светом. Буквы на магазинах незнакомо подсвечиваются, вставая на место, одна из самых больших формирует простое слово «Грэйс-Молл». Эйден, увы, не может представить, как звучит рычание машинного мотора, потому маленькие размытые пятна двигаются по дороге почти неслышно, как-то не систематически, они не имеют чётких образов, только очертания покорёженных моделей, что видел ранее. Хакон же услужливо умолк, сам погружаясь в эти воспоминания. Конечно же, для него это имеет смысл, значит что-то такое, чего человечество добивалось столетиями. Маттиас видит автобусную остановку и потухшее табло на ней — такие места всегда казались уютными в дождливую погоду. На поросшей травою парковке стоят авто, один за другим искажённые временем. Если соскрести коррозию, то под слоем ржавчины окажется «терамонт», дальше — «туксон» и «аркана». У столба едким рыжим цветом на покрошенном асфальте валяются велосипеды и самокаты. На них за считанные минуты можно было доехать куда угодно… Лоан почему-то двигается куда медленнее. Фаер медленно иссякает, выбрасывает в плотную тьму последние искры-рязряды и постепенно тускнеет. В наличии ещё один, но учитывая срок работы, на долго не хватит. Хакон надеется, что девушка сможет разглядеть хотя бы такой красный маяк. Он глубоко вздыхает, пропуская сквозь пальцы прядки на эйденовой голове. Ладонь плавно скользит к шее, придерживает под линией челюсти, чтобы расслабить напряжённые от статической позы мышцы. Парень, кажется, не против: сонно моргает, но силится не уснуть. Раннер сжимается внутри, нервничает, но заставляет голос быть ровным: — Моя вторая жена жила в районе Уорф. Там такая история встречи!.. — он хохотнул, невзначай прижимаясь кожа к коже, к тёплым рёбрам, к месту, где чётко чувствуется глубокое, размеренное сердцебиение; он хочет его слышать. Эйден от смеха напарничка тоже чуть дёргается уголками губ, получая разряд тока меж пальцев. — Я тогда очень опаздывал, чтобы оказаться на другом конце города. Éду, останавливаюсь на перекрёстке, жду. В это время зажигается зелёный, и только потом я понимаю, что стою на неправильной полосе. Я уж хотел сманеврировать, а тут она выскакивает из-за поворота и пробует перебежать почти пустую дорогу. Но то она для неё полупустая, а когда я её еле не сбил — тогда уже переполненный автобан. Безымянная девушка, утратившая имя в паре с фамилией, на месте которых значится лишь простенькая цифра «2», извинялась, потом выслушивала оправдания Хакона. В конце все мирно-дружно решили ни на кого иски не подавать. А потом как-то полетели переписки, «случайные» созвоны, конфеты, букеты, конфетные букеты, свадьба и общая квартира в стиле «гранж». Она любила то, чем себя обставила, какими декорациями счастливого брака обладала: видный мужчина, жильё, машина, красивый город. Хакону тоже нравилось, но чем чаще он натыкался на картонный реквизит, сшибал наспех затёсанные углы и распарывал швы на костюмах, тем больше выходил из роли. Безымянная Двоечка пропала так же быстро, как и появилась. Роман сопливый, успевший окольцевать руки двум его героям. Они разделили имущество, продали хвалёный «гранж» и потерялись в разных частях города совсем скоро. А Хакон стал на дороге более внимателен. Маттиас всё это бормочет увлечённому Эйдену, пока тот продолжает держать хватку на его руке. Парень вдыхал воздух поглубже, вспоминая все те выцветшие плакаты, фото, картины, где красовались окошки некогда живых домов, светофор с бегущим зелёным человечком и опавшие в неравном бою с осенью листья, что забились в водосток. Он задышал глубже, в восторге подмечая каждую деталь. А деталей — много, потому как язык Хакона на редкость болтлив. Это сейчас только в плюс. — …вот же тоже булочные были, а? Я мог абсолютно не хотеть есть, а оно возьмёт да и заурчит в животе. На весь проспект, где жила моя первая жена, пахло слойками с яблоком и ежевикой. По крайней мере, для меня. Она была дочерью бизнесмена, что, признаться честно, стало для меня настоящим сюрпризом, — томно моргая, говорит раннер. — Съёмная квартира в красивой исторической части Вилледора, красный Ferrari Portofino, чеки из ресторанов и брендовые шмотки. Но мы встретились совсем не когда она с пафосным видом топала в каблуках Том Форд из бутика, — Хакон наткнулся взглядом на широкую витрину вниз по улице, осколки которой покоятся на тротуарных плитах, смазанные чем-то, что, конечно же, напоминает старую кровь. Это был какой-то общий ивент, где она затащила мужчину в ванную, заперлась с ним там и случайно сломала замок. Пьяные вдрызг участники вечеринки так и не открыли им, а Однёрочка просто-напросто хотела с кем-нибудь поговорить. Хакон пыхтел, мол, правда пришёл покутить, а не играть в считалочки детские. Но, в конце концов, вовсе даже не пожалел о том, что решил остаться с девушкой. Позднее они уже сидели в её апартаментах, наполненных эстетическим интерьером, и смотрели французские фильмы на кассетах. Однёрочка была первой хаконовой парой, отношения с которой были серьёзными. К тому же она имела прекрасный вкус, была вовсе неглупой и воспитанной. Однёрочка была парфюмером: любила ароматические свечи, занималась изготовлением духов, с охотой жгла аромапалочки и армянскую бумагу. В её доме был приятный дух тепла и дуба. Вдвоём они могли сидеть на полу роскошной квартиры, совсем как невежи, и обсуждать что-то, играть в слова или вовсе молчать. Девушка часто пробовала вместе с ним вытяжки ароматов, советовалась, как сформировать гармонию запаха, пока сам мужчина наминал сладкие слойки из пекарни. Однажды девушка даже изготовила Хакону подходящий гель для душа с оттенками чуть горького муската, тоном василька на фоне и древесными нотами. Маттиас обожал её. А ещё обожал трахаться на мягких перистых постелях, когда на всю комнату от японских благовоний приятно расходятся ароматы табака и ванили, выкручиваясь белыми лентами дыма, словно магический омут. Он любил её. А она уехала в Ниццу: отец забрал. Эйден любит, как пахнут васильки. И к тому же он всегда чувствовал себя на одной частоте с лесом, где так по-родному пахло мхом и влажной древесиной. Хакон — симфония, полёт фантазии, эфемерная галлюцинация — иначе же и не скажешь. В таких равных частях содержать в себе всё и одновременно ничего… Парня уносит прочь, снова мутит его разум, скручивает, заставляя сотрясаться в судорогах и чуть ли не блевать на пол. Но он всего-навсего дёргается, переворачиваясь на бок, и пускает изо рта вязкую струну горькой желчи. Неимоверно тошнит, но в голове так хорошо, так пусто, что он готов терпеть. Эйден прижимает руку к животу, чуть ниже желудка, и кашляет, ещё раз перенося эту немую муку. Он не чувствует боли, не чувствует страха, не чувствует ничего, кроме спокойствия, в то время, как Хакон рассеянно мечется и что-то надрывно шепчет. Эйден хочет ощущать хоть что-то. Ему не нравится белый шум вместо мыслей. Колдуэлл вяло оттирает эту поеботу с губ тылом ладони и извещает скорбную тишину: — А я хочу слойку. Очень, блядь, теперь хочу. Чтобы с ягодами. Хотя я никогда такого не пробовал, но если тебе нравится, то оно того стоит. Хакон замирает, чувствуя мелкое такое покалывание. И неуместное тепло. Он наблюдает за эйденовой агонией, видит собственные дрожащие пальцы и сеет взгляд среди рваных слоёв красного света. Крыша высотки гаснет, словно фитилёк выгоревшей в ноль свечки, потому что факел вытлел. Лоан по-прежнему нет. Маттиас говорит: — Потерпи, малыш, сейчас, осталось немного, — большой палец в жесте нежности и колотящего беспокойства утирают испарину со щеки. — Я здесь. И город вокруг. Слушай меня, хорошо? Вытаскивает ноги из-под парня, переступает край шезлонга, но ладонь с его запястья не двигается. — Хакон… Мужчина встаёт на бетонную твердь, а его ноги будто две льдины: замерли, не двигаются. В то же время он земли не чувствует, паря в пространстве неизвестного. Ясно только, что и сердце тоже ухает куда-то туда. Где ничего нет. — Послушай, — он чувствует себя не собой. Это всё происходит не с ним; больше походит на кино, — дай мне минуту. Я здесь. Неоновая палочка, какую носит постоянно с собой, и УФ фонарик высвечивают чужие голубые глаза-стекляшки с тенью растерянности в самой глубине. В самой густоте колючего бурелома, который им довелось повидать. А фаланги слабеют и сползают медленно. Хакон оборачивается и достаёт второй факел. — А ещё у меня была третья жена. Она была замечательной. У неё не было кучи денег или модельной внешности. Она цепляла всех своей воспитанностью, любовью к честному труду и прямолинейностью. Правда!.. Она выражала так много любви и радости, что доставалось всем вокруг. А ещё то был первый и последний в плане стабильности его брак. Он нашёл её в нормальном месте — в парке. Им нравилась одна еда, взгляды на неуёмную жизнь, были одни и те же мотивы вставать по утрам и пить латте с печеньем. Хакон ныряет в пепельную гущу и первее чиркает зажигалкой. Отношения шли как нельзя легко, неспешно, но уверенно. Хакон был убеждён, что пора, и сделал предложение. Свадьба была скромной, но красивой в меру своих пожеланий. Мужчина тихонько работал таксистом, Троечка вовсю выполняла заказы: денег хватало. Язычок пламени горячий, опаливает фаер быстро. Раннер бросает его наземь. Но что-то тихо, недовольно ворочалось на заднем плане. Сознание не адаптировалось к новым условиям жизни, заставляло задерживаться в баре, спать, повернувшись спиной к супруге, пить литры кофе и есть покупные снэки вместо домашнего фреша и овсянки. Он бежал от этой семейной жизни, чувствовал, что тонет, будто всё это время шёл по причалу и каждый раз проламывал ветхие доски. Маттиас не мог так сосуществовать с женой, он винил в этом себя, с каждым разом всё дальше и дальше отдаляясь от прошлого. Троечка, бесспорно, замечала это, превращалась из доброй, хорошей, жизнерадостной девушки в нервную, нестабильную истеричку. Она принимала часть вины за эту ситуацию на себя, потом превращала в сущий Ад и принимала за позицию «я сделала всё, что могла». Красный свет опять разлился по площадке, вырисовывая острые тени на стенах, полу и выламываясь в потревоженной толщи воды. Завоняло серой. Они думали, что незапланированный ребёнок скрасить их семейную жизнь. Станет новой скобой, связывающей их. Хакон готовился основательно (хотя был вовсе не осведомлён, что значит быть отцом), старался изо всех, мать его, сил. Это правда их сплотило, дало на время беременности чувство почвы под ногами. Маттиас поднял взгляд к бесконечному небу, к звёздам, желая хоть на миг быть как они: просто существовать. Просто быть, чтоб тобой восхищались такие вот маленькие человеки, обречённые ошибаться, чувствовать, брать и давать. И радоваться в облике неземного света, что ты не один из них. Но Хакон — человек. Схватки начались за месяц до конца срока. Он вёз её в ночи, спешил как мог, чтобы не утратить так старательно взращиваную надежду. Выкидыш. Троечка сорвалась, собрала вещи и уехала в Прагу, а Хакон был… покинут. Раздавлен. — Я подумал… — он задохнулся, пытаясь не выдать слёз; горло сдавило жгутом, — я подумал, что испортил ей жизнь. Погубил все таланты. Веки закрываются всего на один момент. Но этот момент дарует нужные сейчас силы. Эйден понимает всё это будто сквозь туго натянутую плёнку. Обезбол вяжется зыбучей патокой по всему телу, он не осознаёт, как тянется к турникету и натуживает его ещё на парочку оборотов. Колдуэлл смотрит только на фигуру Хакона в мешанине из цветов, теней, слёз и тупой боли. Он знает сердцем почему-то, что мужчина нуждается в том, чтобы Эйден поддержал его. Пилигрим еле ведёт ладонью по мягкому одеялу, пытается встать, параллельно заматывая своё голое тело в него. Рези от ранений более нет, но скованность движений и невозможность соображать быстрее из-за потери крови оспорить никто не сможет. Хакон замечает, отбрасывает всё и подлетает с осуждающим окриком: — Эйден! Ляг назад, ты сейчас свалишься! Но нога подводит раньше. Эйден проверяет на практике, каково это, когда плитка сталкивается с коленями. Его тут же подхватывают, ослабевшего, потерявшего равновесие, и Хакон сварливо шипит, пытаясь контролировать состояние ран. — Бля-яять… Нужны швы. И немедля. — На подлётах, встретила шайку ренегатов, — читая мысли, скрипит из рации голос Лоан, а затем экранчик тускло мигает и тухнет. Подле бока, в объятиях и мягкой ткани одеяла мычит пилигрим. И смеётся, потому что… всё это такой абсурд. Он думал, как же ему придётся умереть, и… ну, в руках друга, лучшего и близкого Хакона умереть — неплохо. Только вот он сюда шёл что?.. А. Поддержать. Да. — Нет… Хакон, кто тебе сказал, что ты виноват?.. — хрипя и вытягивая уголки потрескавшихся губ в улыбку, говорит Колдуэлл. — Тебе не стоит брать вину за всё и всегда исключительно на себя… это нецелесообразно. — Нецелесоб… сооб… нецелесообразно — это ты встал с лежанки, когда не просили. Не беспокойся, станет лучше, — прикладывая ладонь ко вспотевшему лбу, он цокает и гладит аккуратно по плечу. — Температура… Иди сюда. Флакончик затыкает рот, и Эйден рефлекторно вдыхает, когда Хакон что-то пшикает внутрь. Кашель настигает коротким, но раздражённым мотивом, а затем парень снова утихает в руках Маттиаса. — Этот город… люди здесь были беззащитны в своих мечтах. Они смотрели друг другу в глаза, искали причины, пялились. И я любил каждую улочку, — бережно, сокровенно говорит раннер. И ветер над его головой, когда Эйден смотрит на уставшие лицо, носит в потоках листья и былое тепло. Память. — Как гнали мигалки, ругались соседи, гавкали собаки и напевали песни в квартирах домов… Колдуэлл думает, что лекарства оказались наркотиком. Ему тепло просто потому, что он наблюдает за Хаконом. И испещрённые радиопомехами из его рации звуки… он вспоминает не свои былые времена, замещает писк аппаратов жизнеобеспечения и пульса из госпиталя ВГМ всеми мелодиями из филармонии мира до Падения. Прекрасный город. И Эйден правда-правда больше ни чуть не боится умереть. Лишь друга своего жаль. И Лоан: она же спешила. — Эй, эй! Нет, малыш, не засыпай!.. — хлопая по щекам и выпучивая в красную темень чёрные зрачки, Маттиас выдохнул, когда пилигрим пару раз моргнул. — Говорю: сожми руку мою. И тот жмёт. Нежно, потому что крепче сил не хватит. Потому что хочет так. Хакон же просто сидит там, на плитке и бетоне, сгорбившись над свёртком из одеяла. Слова даются всё сложнее, но продолжить крайне важно. Он смотрит на лужу у бассейна и кивает подбородком, пока знает, что Колдуэлл точно наблюдает. — После дождя было особенно хорошо. Мой любимый сквер был расположен в коридоре из старинных готических улиц. И там был плохой водосток, вода задерживалась на дорожках, — раннер кивает головой, будто поддерживает с кем-то негласный диалог. Невероятно интересно кроме того, что слушать, но и наблюдать за лицом, погружённым в ностальгию прошлого. — И я приходил туда. Людям не нравились лужи, а я любил их. Приближался к самому краю и смотрел в небо. Смотрел в большое-большое зеркало с плотиками из листочков, в цвет перегоревшего солнца. То было зеркало осени — медное, как старые фотокарточки в цвет сепии. Эйден моргает, переводя взор на лужицу, где не так давно сам же выкручивал позвонки от спазмов. Но там сейчас только луна и звёзды-звёзды-звёзды — фантомы, что плывут с керосиновыми фонариками в руках. — И я не понимал, почему люди так не любили смотреть в лужи и наблюдать там небо. Наблюдать себя, — просипел раннер, неосознанно обнимая второго крепче. — Они боялись сравнить, увидеть, что мир не заканчивается на них самих и собственной морде в зеркале. Они хотели стать целым миром для самих себя. Карие радужки, что светом и сернистой вонью вокруг отсвечивают тени, взглянули на Эйдена. Тот сыпется фарфоровым чайничком в шёлковых салфетках, всхлипывает и неосознанно пускает сырость из глаз. Хакон склонился над ним и неотрывно смотрел в самую истерзанную душу. Обволакивал её заботой. — Но иногда они находили отражение мира и себя в чужих глазах. И это называлось любовью, — шёпот растворился в сквозняке. Будто ничего и не было. Колдуэлл провёл по чужому запястью еле-еле, чувствует фибрами души, как оживает город вокруг, как воняет сигаретами, кто-то хлопает этажами ниже дверью, отдалённые разговоры, огни рекламных щитов, тепло мятного чая, пчелиный гул машин с примесью сирен и мигалок по улице, смех ребёнка на чьём-то балконе и запах слоек из булочной. Просто смотрит в чужие глаза. Просто дышит. Просто существует. — Тогда… тогда я тоже люблю, Хакон, — вытаскивая руку из-под одеяла, ведёт почти невесомо по мокрой рубашке на плече. Выпускает свистящее и почти незаметное как пылинка: — тебя. Хакон замирает ланью пред львом, а затем сползает ладонью к шее и прижимается телом к телу на своих коленях. Бинты на руке стесняют, царапают кожу, но нельзя что-либо с этим поделать. Он легонько касается чужих губ своими — отвечает признанию, — греет скопившимся теплом и просто обнимает — тело Эйдена дрожащее, хрупкое этим мгновением, требующее срочной помощи. Но он не может что-то поделать прямо сейчас, а потому просто целует легонько в уголок губ, и прячет от всего мира изгибом собственной спины. Эйден плачет беззвучно, бьётся в истерике почти невидимо, но ему так пофиг сейчас. Когда распрощаться с существованием страшно снова, и теперь — сильно, как никогда прежде. Когда они забылись в выживании? Почему не замечали так очевидно и ясно? Другие тоже не видели? как стирает горе из сердца чужая улыбка и план теперь уж совсем-совсем далёкий — об океане, домике и бризе по лицу ранним утром? им суждено истратить время в пустоту? такую же тёмную, как пропасть у ног? Эйден истекал слезами, пока сознание не юркнуло в таинственный подпол тела. Во мрак, именуемый обмороком. Пальцы на чужом запястье разжались.

***

Эй!.. Эй, очнись. Не прикидывайся, ты не спишь. Эйде-еен!.. голос полоскал мозг не настойчиво, игриво хихикнул, и по венам на руках и шее тут же что-то закололо Эйден-шмейден. Пора.

***

В городе появились птицы. Такие мелкие, пёстрые, быстрые и радостные. Они напевали слишком непривычно, разбавляли серые будни приятной мелодией. Они были новы для всех-всех обитателей Вилледора. В самом начале их хотели отлавливать и жрать с голодухи. Но стая была настолько мала, что появилось негласное правило птиц не то что не трогать, но и защищать. Они помогали ориентироваться во времени: ровно за тридцать минут до заката их щебетание прекращалось; пособляли определять наличие химикатов в тех или иных зонах, где птички отнюдь не летали. Маленькие воробушки селились на деревьях, и фермеры специально мастерили для них кормушки, сыпали немного зерна и клали сало. Они были прекрасны. Хакону птички напоминают свободу и новую надежду. 15 лет схлынуло со времён тех эпидемий и катаклизмов, какие пережить право было очень сложно, а оперённые крылатые вестники жизни явились на выжженные земли. Чтобы вновь здесь цвело солнце и сияла златым оберегом вера. Птицы появились, когда умер Эйден. Хотя нет, не так — на его второй день рождения. Когда Эйден умер — и воскрес. Когда раскрыл глаза по прошествии двух дней отключки. По его телу сердце качало физраствор, влитый в последнее мгновение, бедро и нога недееспособным бременем тяготили Колдуэлла, но… он был просто рад, что оказался жив. В «Рыбьем Глазу» тоже — такого мнения. Ведь кого бы не задела история «того молодого паренька, пилигрима, что всем помогал; которого израненным и бледным на носилках к доктору притащили»? Повезло лишь, что кровотечение не оказалось артериальным: тогда вряд ли бы что помогло. Но Хакон… он сработал как никогда вовремя. И Лоан спешила. Лоан первая застала Эйдена в сознании, дёргалась за водой и компрессами, потому что вся былая строгость стёрлась дешёвой краской, обнажила радость. Маттиас радовался так же пылко. Хакон успел накрутить себя часовой пружиной, а когда увидел, удостоверился, что с пилигримом всё правда хорошо, просто… просто взял и расплакался. Рыдал, как скотина, лёжа рядом, спрятав лицо у Эйдена в плече, и прислонял к себе крепче. Слушал сердце, заставлял сжимать запястье, целовал так бурно и настойчиво, что впору бы залепить хлёсткую пощёчину. И Колдуэлл залепил, — только потому, что Хакон сам попросил. И таких радостных, счастливых глаз после удара по лицу паренёк не видал ещё никогда. Но и не требовалось. Всё бывает в первый раз — как и любовь. И Хакону тогда во истину казалось, что влюбился точно-таки впервые. Опосля троих браков, конечно же. Ему сорвало тормоза, и Маттиас сначала горько плакал, шепча, как было страшно, когда не смог растолкать Эйдена на той крыше, когда последний фаер потух, а Лоан всё ещё не было. И как отлегло от души, когда девушка приземлилась на планере рядом, помогла вытащить с того света; и самое главное — когда Эйден раскрыл глаза. А затем раннер больше не говорил ни о чём, а лишь уснул прямо на чужом плече, пока его запястье всё ещё тепло, верно сжимали. Эйдену подарили нашивки «immortalem vitam» и венец из васильков в честь чудесного воскрешения. Лоан попросила пекаря сделать слоек с яблоками и шиповником, и вот таким они провели второй день рождения Эйдена Колдуэлла. А затем Лоан смоталась куда-то по зову Фрэнка, и они остались сами. В объятиях друг друга, под песню птичек у куста черёмухи на крыльце общего убежища. Хакон опять толковал, каким прекрасным Вилледор был ранним утром и поздним обедом, кутал от сквозняка в собственную кофту и напевал что-то беззаботное. Эйден не знал, что говорить, да и не считал нужным, ведь если всё и так ясно, то необходимы ли слова? Ткани регенерируют быстро. Скоро восстановится уровень крови, и стабилизируется тело. А дальше — что-то за стенами. Мир, который они мечтательными образами творили вместе — с прибоем, уютным домиком и океаном. Где у них будет намного больше, чем зеркальная гладь лужи под ногами. Да будет так.

12.5-28.08