Упоительный

      «Я принял свою странность очень давно и свыкся с ней почти сразу же. Что поделаешь, если всю жизнь отличаешься от других людей — не тем, так этим? Просто невозможно оставаться неравнодушным к этому; спустя какое-то время тебе становится всё равно на всех и вся, кроме своих идей. А идея у меня сейчас одна — Ставрогин.       "Ставрогин, Ставрогин, Ставрогин… Как это хорошо звучит, не находишь?"       Я отвечаю своему внутреннему голосу, что нахожу, и не раз. Я обнаружил это давным-давно, когда понял, что… ну, не совсем такой, как все остальные в этом самом плане. Что мне нравятся мужчины… ах, да нет же, позвольте, мужчина, и притом всего один — неповторимый и самый лучший, которого нельзя сравнивать ни с кем хотя бы потому, что противник не выдержит сего противостояния и вылетит сразу, на первом раунде.       "Посмотри на себя: ты стал таким романтиком".       Это мои твердят мне мои же мысли, меняющиеся каждую секунду со скоростью света и которые, видимо, ещё не совсем сошли с ума. В отличие от меня. (старательно зачёркнуто и замулёвано) И что с того? Ну, может быть, и стал… Да, стал, стал и точка. Но, конечно, только у себя в голове. Я так же холоден с ним, когда вижу его, потому что Ставрогину — да и остальным тоже — нельзя, нельзя узнать о моих чувствах, ни за что и никогда, только пока я сам не решу это афишировать (А решусь ли?) В моих глазах, возможно, и так проскальзывает обожание, но я хороший актëр, поэтому надеюсь, что это просто возможно. Так, где-то у кого-то в теории, в мыслях, в мозгах».       Я со злобой скомкал несчастный лист и хотел было выбросить его в камин, как обычно делал это, но почему-то помедлил. Кто вообще мог его увидеть? А даже если и нашёл бы, ничто не выдало б в нëм меня — уж об этом я позаботился.       Начал я писать такие маленькие заметочки совсем недавно только для того, чтобы не сойти с ума от своего обожания к Ставрогину, потому что он занял абсолютно все мои мысли, да так, что даже на революцию оставалось ничтожно мало. Теперь я наконец понял, почему влюблëнные люди никогда не могли мыслить трезво, но были такими энтузиастами, когда дело так или иначе касалось их объекта обожания.       Кстати, Николай Всеволодович как-то назвал меня полупомешанным энтузиастом. Можно ли тогда сказать, что я всю жизнь был влюблëнным? «Глупости, конечно же нет. Но, гкхм, это, верно, довольно интересная мысль для человека, который считал, что любить не умеет, а потому не может», — ухмыльнулся я и добавил в свои записки ещё пару строк.       «Николай назвал меня энтузиастом».       Задумавшись ненадолго, я зачеркнул только что написанные слова. Зачем они были мне нужны? И что вообще несли в себе?       Всё это — полнейшая бессмыслица, а я ею занимался регулярно. Молодец, Пётр Степанович, нечего больше тебе и сказать.       До сей поры считаю, что я очень здорово и удобно придумал: оставаться в реальности, записывая свои чувства и мысли, а потом перечитывать их и уничтожать, будто с этим листком пропало бы то, что я написал там, ха-ха. Хотя, впрочем, я и не сильно-то против — было бы неплохо.       Это очень помогало разгружать мозг, остужать голову. И отделаться от навязчивых мыслей о Николае хотя бы ненадолго и заняться своими основными планами. Например, найти сообщников, с которыми мы мыслили бы одинаково. В крайнем случае похоже.       На эту роль идеально подходил Ставрогин. Вот он — тот, кто мне был нужен.       «Он, кажется, именно таков, какого надо. Красавец… ха-ха», — захихикал я, осознав, какое только что дал такое прозвище Николаю. Это родилось невзначай, но, как это часто случалось, многие спонтанные идеи оказывались очень даже хорошими.       «Но, к сожалению, не всегда помогает. Сплошь и рядом про Ставро-о-огина», — тихонечко, таким ехидным тоном пробормотала моя голова. Я тут же представил себе крошечного беса, сидящего у меня в голове, хитро-нагло ухмылявшегося и коварно потиравшего ладошки. Ну просто олицетворение меня.       Да, Николай действительностал более красивым с годами, но что же я мог с этим поделать? Какой вообще был прок от его красоты, если я не мог наслаждаться ею больше двух минут? Если я не мог смотреть на него долгими часами, потому что он мне этого не позволил бы? И какой же прок был от наших встреч, если после каждого свидания мне становилось ещё хуже? Пусть не сразу, но становилось! Если моя одержимость усиливалась и долго не собиралась отпускать меня, если я всё больше начинал погружаться в этот омут? Причём с головою.       А какой смысл искать его общения, если он сам этого не желал? Если ему было всё равно на меня, я его раздражал, словно муха? Навязчивая такая… Она непременно летала только на важных мероприятиях и садилась то на руку, то на ногу, то ещё куда-то и противно жужжала, отвлекая всех.       Какой прок от того, что он был Богом, а я… я какой-то червяк в сравнении с ним?       Нет, конечно, это звучало забавно, очень забавно, но ощущения были именно такие. И смешно мне от них не становилось. — Да какой прок любить его, если он не любит меня?       Этот вопрос я задал невольно вслух, тихо и рассеянно. Философский («Я уже и философствовать начал? Удивительно».) вопрос, который мучал меня на протяжении всей моей неправильной страсти к Ставрогину и который я никогда до этого не решался задать вслух и, наверное, боле не задам. Что же, может, тем лучше?       Не пожелав думать об этом и искать ответа — ведь я заранее знал, что ни за что не найду его, и чувствовал, как досада разгоралась во мне всё сильнее — я вспомнил женитьбу Николая на этой противной простушке Марии Тимофеевне да вдобавок сумасшедшей и хромой. Вот угораздило же его! И меня в том числе — именно я был свидетелем на их свадьбе и скрепя сердце смотрел на, верно, единственного человека, которого любил когда-либо. На то, как он опрометчиво женился на Хромоножке и тем самым портил себе жизнь. Подумать только, и я не остановил его!.. Напротив, мои губы растягивались в противной улыбке, почти смеялись, ладони складывались в убогий замочек, голова в знак одобрения раздражающе покачивалась из стороны в сторону, а на душе скребли кошки. Да не скребли даже — царапали и рвали всё в клочья.       А роман с Лизаветой Николавной? Она была довольно красива, возможно, даже мила, не спорю, но Ставрогин!.. Каким мучением для меня оказалось известие об их свадьбе. Я тогда не спал несколько ночей, не в силах представить, что Николай Всеволодович, тот самый Николай Всеволодович, которого я бы хотел назвать своим хотя бы другом, добровольно стал бы супругом этой капризной девчушки, не умеющей ценить уже имеющееся, жестоко-равнодушной к тем, кто ей не нравился.       До их свадьбы оставалось всего-ничего, и каким счастьем было для меня узнать, что она не состоялась — они расстались. Из-за кого или чего, право, точно не знаю, но родственница этой самой Лизаветы говорила, что именно характер Тушиной послужил препятствием для брака. Однако я знаю наверняка, а не по слухам, как другие, что там была замешана и Дарья Павловна, так что — если дело правда в ней — я мог бы сказать спасибо ей за то вмешательство. Хоть её братец мне и глубоко противен, я был бы благодарен ей за её любовь к Ставрогину, за её заботу к нему, что перетянула Николя к Шатовой. Да, был и мог бы, если б вообще был знаком с таким чувством и не испытывал такой жгучей ревности. Гкхм, кстати, как долго продолжался их роман? Долго ли? Полагаю, нет — Николай, уверен, никого из них не любил и просто игрался ими, как и обычно это происходило.       Но вдруг после всех этих рассуждений и мыслей мои губы растянулись в широкой недоброй ухмылке, не предвещающей ничего хорошего, а я сам встал с кресла легко и непринуждённо, хотя ещё минуту назад был зол непонятно на что и будто бы обижен сам на себя за свои чувства. Или, скорее, на несправедливость — почему это происходило именно со мной? Почему ни с кем иным? Но если уж я, то почему именно мои чувства не стали взаимными? Разве не нашлось другого, более подходящего человека на эту роль? Я ведь даже не убивался почти, это так, единичный случай.       Я встал со стула и, расхаживая по комнате и странно улыбаясь, стал искать свою излюбленную шляпу-котелок и неизменные перчатки, по пути разговаривая сам с собой: так тихо, но в то же время решительно и будто бы яростно: — Ничего-о, это пройдëт. Временное, проходили, знаем. Завтра я снова буду думать о нëм, не вспоминая сегодняшних печалей, потому как Пëтр Степанович всегда добивается того, чего и кого хочет…