Упоительный

I

— Нет-нет, меня представлять не стоит, — с такими словами я предстал перед всеми гостями и хозяйкой сей роскошной усадьбы с лучезарной улыбкой и в самой своей часто используемой маске. Ну что поделать, если люди любили всегда, когда им льстили и во всём соглашались с ними?       Зайдя в богато украшенную главную комнату Варвары Петровны, я меньше всего ожидал увидеть там Шатова. Он сидел в углу и угрюмо, исподлобья глядел на меня, понуро свесив голову. Ясно было, что не обрадовался он ни мне, ни собравшейся здесь компании, за исключением разве что сестры своей, Дарьи Павловны, с одной стороны девушки благородной и разумной, а с другой — той, которая в Швейцарии расстроила свадьбу страстно любимого мною Ставрогина и Лизаветы, сидевшей, кстати говоря, тут же, совсем рядом, у камина.       Тут же вспомнив, что я не у себя дома, а следовательно, не могу предаваться своим мыслям, я продолжил актёрствовать. — Ба, Варвара Петровна! — ужасно приторно-радостным голосом будто бы удивился я, расставляя руки в стороны, в которых, меж прочим, держал позабытую в телеге извозчика трость Ставрогина. Палка его — это, конечно, не сам он, однако мне всё равно было очень приятно чувствовать в руках его вещь, которой он, по-видимому, действительно дорожил, так как всюду носил с собою. И вот теперь она оказалась у меня…       Чувствовал себя неким всемогущим богом, сидящим на Олимпе и покоряющим всех и вся. — …Ваш сын, Николай Ставрогин, велел мне тоже сюда приходить через четверть часа, — тотчас же объяснился я, хотя в этом, кажется, не было никакой надобности: при моём появлении все будто смутились, сжались в своих углах, не решаясь даже поднять глаз, дабы взглянуть на меня, не говоря уж о том, чтобы спросить о чём-то. Приятно было осознавать, что я произвожу такое впечатление. — О, Лизавета Николавна! Как я рад, что вижу вас с первого же шага!       Ложь.       Наглая, не прикрытая ничем ложь.       Я был действительно удивлён, заметив, как беспрекословно они проглатывали её. Неужели не видели? Или не хотели видеть? А может, всё разгадали сразу же, но просто не желали показывать это? — Петруша мой… Я не встречался с тобой, Пьер, десять лет! Сыночек, я ведь даже и не узнал тебя сразу! Боже мой, боже мой… — суетливо рассказывал всем Степан Трофимович, какие вариации имени Пëтр существуют, вместе с тем настойчиво пытаясь обнять меня и всё причитая, как счастлив был наконец встретить меня. Да, вот уж кто действительно ничего не подмечал — это он. Просто души не чаял в своëм единственном сыне, которого поездом почти сразу после рождения отправил в Берлин…       Будто бы мне было на это всё равно, будто не обратил внимания, будто простил ему это, будто забыл.       Наивный. Да никогда в жизни. Я терпеть его не мог, и каждый, кто спрашивал меня о профессии моего отца, тотчас же впадал у меня в немилость. — Ну-ну, — отмахнулся я, с горем пополам удерживая его на хоть каком-то расстоянии от себя. Он смотрел на меня светящимися от радости глазами, в то время как я испытывал лишь стыд от его столь несвоевременных проявлений любви и досаду, потому как всё получилось не совсем так, как планировалось. — Отойди.       Но, услышав шорох и сразу же предположив, кто это мог войти, я слишком, наверное, стремительно обернулся и тотчас увидал его, громко объявляя, тем самым привлекая внимание остальных к фигуре вошедшего: — А вот и он.       Я кинул Николаю его трость, которую он тут же положил на стоящую рядом белую тумбу и принялся здороваться со всеми. К огромной моей удаче, отец уже успокоился, возможно, сам смутившись своего поведения, и сел на своё место, наконец оставив меня в покое.       «Хотя бы Ставрогин не увидел этого позора».       В это же время я услышал будто сквозь десятки метров воды голос Варвары Петровны. Вопрос был весьма щекотливый, но заданный очень прямо и безо всяких отступлений: — Правда ли, Николай Всеволодович, — тут она указала на Марью Тимофеевну, восхищённо глядевшую на сына хозяйки усадьбы, — что эта несчастная женщина, — возникла небольшая пауза, — законная супруга ваша?       Вместо ответа Николай подошёл к «несчастной женщине» и, придерживая обеими руками её, снисходительно объяснил всем, разве что кроме неё самой, почему она не могла стать перед ним на колени. Я надеялся, что Ставрогин не выложит все карты разом, и не ошибся в нём. — Что же, я хоть и самый преданный друг ваш, но не отец, не жених и уж тем более не муж. А теперь позвольте проводить вас до кареты.       С этими словами он скрылся из моего поля зрения бок о бок с Марией Тимофеевной. Я мгновенно сообразил, что настал мой черед говорить, так как взгляды многих людей были обращены на меня, явно ожидая услышать какую-нибудь историю, зная, что я много общался с Николаем и мы не один день провели в Петербурге вместе. Но как таковых объяснений у меня, как нарочно, не оказалось, так что мне пришлось импровизировать, отложив в дальний ящик зависть из разряда «Почему он ходит под ручку с ней, а не со мною?».       Крайне быстро придумавши что-то, я начал разглагольствовать о поведении и образе жизни Лебядкина, надеясь от него как-то перебраться к Николаю и Марии Тимофеевне. Игнат, между прочим, сразу хотел было уйти, однако моя рука тотчас задержала его. Гости, выслушав же все мои полуобвинения в сторону этого ужасно раздражительного господина, лишь неодобрительно косились в его сторону, а Варвара Петровна и вовсе вытирала платочком слёзы, так как чрезвычайно горда была за поступки своего сына. В конце концов Лебядкин не выдержал и выбежал из комнаты, задев плечом уже вернувшегося Ставрогина. Я будто непринуждённо рассмеялся, хотя не очень-то и хотел, и внимательно посмотрел на Варвару Петровну. — Пётр Степанович поведал нам историю о благороднейшем человеке, — мечтательно протянула она, а помолчав, добавила примирительно. — Простишь ли ты меня, Николя? — Ах рыцарски… У вас уж и до этого дошло. Что же, я благодарен Петру Степановичу за его торопливую любезность, — с улыбкой проговорил Ставрогин, но я-то увидел в его глазах только раздражение и лёд.       Я смутился, отвернулся ото всех, маска вечной раскрепощённости на одно коротенькое мгновение спала, но в следующий миг я вновь стал таким же, уверенный, что никто ничего не приметил.

II

      Эркель, идя по улице и разглядывая от нечего делать мостовую, на секунду поднял взгляд и совершенно неожиданно заметил знакомую фигуру вдали. Полный надежды, что это обожаемый им Пётр Степанович, он почти что подбежал к силуэту и радостно поздоровался, сияя простодушной улыбкой. — Здравствуйте-здравствуйте, Эркель… Что-то вы больно запыхались, — хитро усмехнулся Верховенский, оглядывая знакомого с головы до ног и строя у себя в голове очередной план. — И весёлые какие, неужто хорошую весть принесли? — Принёс, да, правда, не совсем хорошую… Я ведь как раз вас искал, Пётр Степанович, потом смотрю — а вот вы сами по улице идёте, собственной персоной, ну, я и подбежал к вам, чтоб из виду не потерять и убедиться, что не ошибся. А ведь это и вправду вы оказались, — раз за разом сбиваясь и на одном дыхании, даже не стараясь говорить размереннее, рассказывал Эркель совершенно неинтересные подробности Пьеру, однако обнародовать свои чувства тот пока не спешил: слишком рано, не время, может, этот его странный обожатель ещё пригодился бы. — Как здорово получилось, а? — Да, действительно удобно, — Пьер выдавил из себя премиленькую улыбочку. — Впрочем, что у вас за новости? — небрежно поинтересовался он в надежде, что один из членов его пятёрки расскажет всё самое важное как можно быстрее и отдаст ему, Верховенскому, возможность вновь гулять одному и раздумывать о… всяком. — Это насчёт Ставрогина, — серьёзно ответил Эркель, прекрасно зная, что о нём с Петром Степановичем следовало говорить чрезвычайно аккуратно — так, словно ходил по тоненькому льду. — Гкхм, ну так и что же? — не меняя выражения лица, спросил Верховенский. Это немного озадачило Эркеля; он стушевался и постарался с расстановкой, не забегая вперёд паровоза, передать кратко суть своего сообщения. — Став… Вернее, Николай Всеволодович идёт на дуэль… Стреляется с, кажется, Гагоновым. — Ах вот оно что… — Верховенский разочарованно отвернулся от Эркеля, скрывая своё недовольство известием: он до последнего надеялся, что никакой дуэли не будет. — Пётр Степанович, ведь это же не я придумал и устроил, я только передаю… — Я знаю, — сухо прервал его Пьер, стараясь не сорваться. Теперь в его душе царила тревога, потому что он знал: Эркель в нём души не чаял, а значит, врать не стал бы. Но вот не солгал ли кто ему?       «Он вроде как такой доверчивый; если уверенно говорить, то убедить труда не составит». — Я на днях, ещё когда гроза была, помните? мимо дома Кириллова и… его друга, что ли, проходил и приметил Николая Всеволодовича там; он же как раз оттуда выходил. А вчера я встретил Шат… да, Шатова, кажется, его так зовут. У него было прекрасное настроение, я и воспользовался случаем, совсем как вы учили, Пëтр Степанович, и, разговоривши его, спросил про Ставрогина. Он мне ответил, да, Николай Всеволодович действительно недавно побывал у них, рассказал, что идёт на дуэль с Гагановым, и просил стать Кириллова его секундантом. — Довольно. Спасибо за сведения, всего хорошего, — резко остановил поток речи Эркеля Пётр Степанович ладонью и одним словом. Махнув рукой на прощание, он развернулся, кардинально меняя своё направление: теперь он задумал пойти в Скворешники, дабы узнать, не обвели ли этого почти что мальчика вокруг пальца.       Но если бы Пьер ушёл не так скоро и обернулся, то увидел бы на лице Эркеля грусть, перемешанную с лёгким отчаянием и крохотным упрёком: так смотрели собаки на своих хозяев и хозяек, когда те оставляли их одних на улице и спешили прочь, подальше от когда-то любимых животных, чтобы никогда не вернуться за ними.

III

      Негодуя, расстраиваясь и волнуясь одновременно, я стремительно приближался к Скворешникам, намереваясь узнать о правдивости только что полученных новостей, но внезапно остановился: у меня ведь не было ни предлога для визита к Ставрогину, ни темы для начала разговора с ним.       «Так что же я, с пустыми руками приду? Нет, так дело не пойдёт», — усевшись на лавочку, которая очень кстати оказалась совсем рядом, я принялся восстанавливать порядок событий, что должны будут произойти со мною, только я переступлю порог сей усадьбы. Итак, лакей, затем Варвара Петровна, которая, надеюсь, занята не будет и сможет принять меня сразу же, так как не худо было бы обсудить с ней мою идею насчёт богадельни: даром что воскресенье не прошло, и я уж рассказал при всех, на чьих грехах собирался жениться Степан Трофимович, и потом наконец Николай. — Здравствуйте, Варвара Петровна! Я бы хотел к вам… пришёл к Ста… и… Нет-нет, не то! — разочарованно и вместе с тем сердито воскликнул я, вскочив на ноги. — Я пришёл к Николаю Всеволодовичу, а пока вы обо мне доложите, мне бы очень хотелось побеседовать с вами. Это насчёт отца моего, Степана Трофимыча, — всë репетировал я свой монолог, уже подходя к двери, ведущей в Скворешники. — Да, так ей и скажу, а со Ставрогиным мы поговорим о его обожаемых бабочках, ведь не зря же я всех их учил, — сначала досадливо пробурчал, а потом, сменивши гнев на милость, улыбнулся я, — о революции и сопутствующем, используя её в качестве основного предлога для визита моего к нему, о Федьке Каторжном, думаю, ему полезно будет узнать о нём, и, конечно, о дуэли, но якобы ненароком.       Надежды мои, к счастью, оправдались, и Варвара Петровна приняла меня спустя каких-то пару минут ожиданий. По пути к кабинету её сына она рассказала мне, что Лизавета теперь уж совершенно здорова, и, казалось, от былой болезни не осталось и следа, да нашла, что предложение моё о богадельне, пожалуй, даже было чересчур. Я не попытался оправдаться, а сразу, как только открылась дверь, юркнул в кабинет Ставрогина, не дождавшись разрешения войти и попутно уведомляя его о всех новых выдумках.       Николай поднял глаза, вопросительно глядя на того, кто посмел нарушить его неторопливое однообразное течение жизни, и при виде его у меня тут же возникли такие чувства, что мой пульс ускорился, и сердце билось не в каком-то определённом порядке, как должно быть, а бегало туда-сюда. Это было странно. Такое и раньше случилось, однако я списывал всё на ощущения из-за погоды иль прочего, а здесь всё стало очень явно. Это заставило меня немного замешкаться — буквально на пару секунд. — Вы теперь у нас в чрезвычайно выгодном положении: загадочная, но романтическая личность, как вам? Ах да, я ведь ещё пустил в ход слухи о интрижке вашей с Марией Шатовой, той самой, что в Париже была, надеюсь, не сердитесь? — искренне улыбаясь (оттого, что имел возможность видеть Николя, часто пользуясь ею, так как не встречал препятствий с его стороны) разглагольствовал я, уже совершенно оправившись. — Зачем вы это представление устроили тогда, в воскресенье? Если хотели показать кому-то: мне, себе или другим, что мы будто бы в сговоре, то у вас не получилось, — недовольно, однако отнюдь не сердито осведомился Ставрогин, не обращая внимания на мой вопрос. В принципе, и не стоило: он был риторическим. — Да и я не просил вас об этом и сейчас не прошу, — добавил он чуть тише, опустив глаза.       Вместо ответа я обернулся и насторожился, пытаясь понять, не слышна ли посторонним людям наша беседа. Николай мгновенно уловил сие действо и пояснил, что Варвару Петровну никогда не интересовали его разговоры, и всё же после этих слов отчётливые звуки шагов раздались по коридору. Вряд ли это мог быть кто-то из слуг, а я как раз не слыхал шуршания платья, когда за мной закрывалась дверь. Видимо, Ставрогин был очень невнимателен либо сегодняшний день стал исключением из правил.       «Ну, что же, так, может, даже лучше». — Хочу понять, насколько вы боитесь, — стараясь не до конца нарушать правила приличия, приблизившись к нему, почти что прошептал я. Бесспорно, было в этом что-то страшно волнующее, даже интимное: вот так близко сидеть к нему, глядеть ему прямо в глаза и говорить о всяких незаконностях. — Но тактики нет, вовсе никакой нет, — опёршись о спинку стула, заверил Николая я, увидав, как он открыл рот, наверняка чтобы усомниться в чём-то. — И о деле нашем не заикнусь, пока сами того не прикажете. Я даже весь к вашим услугам, — невзначай проронил я, отведя взгляд на секунду и ожидая хоть какой-то ответ, но его не последовало.       «Э, да он, верно, мои слова принял за шутку», — осенило меня, и я деловито повторил, возвращая зрительный контакт. — Я ведь серьёзно весь к вашим услугам… Взять даже ту Лизавету Николавну. Судачат о её помолвке с Маврикием, но не смотрите на меня так сердито, Ставрогин, мы оба знаем, что вы правы: она к вам из-под венца прибежит, прибежит, стоит только позвать, ну а я… Впрочем, вы понимаете.       Николай только молчал, нелюбезно взглянул на меня и занялся любимым делом, от которого его недавно отвлекли. Я в свою очередь случая не упустил и тут же, косясь на маленькую дощечку и приколотых на ней пару бабочек, полюбопытствовал, но лишь для того, чтобы показать Ставрогину свою заинтересованность и подольше поговорить с ним.       Хорошо, я был болен, да, ужасно болен (в переносном смысле, конечно), но разве больному не давали лекарств? Просто моё стало крайне необычным: это человек, и не кто иной, как Николай. Его слова, предназначенные для меня, его присутствие, его близость, его плечо, касающееся моего, его пронзительный, пусть полный неудовольствия взгляд, но обращённый ко мне! — от всего этого делалось так хорошо, так легко, иногда так приторно даже, что тошнило, но от себя самого. Хотелось много всего сделать, и я не делал — нельзя, нельзя, потому что дело не окончено было ещё, и если попытка моя провалилась бы, то и планы все тоже канули б в бездну. Хотелось ужасно, но я держался. О, если бы Ставрогин проявил инициативу сам, как было бы замечательно!..       Возможно, это и не любовь была даже, может, кто подумал бы, что это ошибка какая случилась со мною, болезнь, сумасшествие, но кому какая разница, если мне становилось почти что хорошо? До этого никому не должно было быть дела, кроме меня, и никто не смел осуждать. Судьи кто? Так пусть следили за собою.       «Н-да, уж втянет это тебя в беду». — Так это что за бабочка? — Nymphalis polychloros, многоцветница, — терпеливо пояснил Ставрогин, продолжая заниматься своими насекомыми, разбросанными по всему столу, но в каком-то своём, не понятном мне порядке. — Это, должно быть, Vanessa atalanta, адмирал, не так ли? — пытаясь выглядеть и говорить как обычно, не выдавая себя, блеснул знанием я. — А эта, верно, Hypothyris ninonia, — предложение получилось больше утвердительным, чем вопросительным, когда я указал на оранжевую бабочку с желтоватыми и чёрными пятнами на крыльях.       Николай вдруг нахмурился, задумываясь о чём-то. — Её, кажется, называют совкой агриппиной или по-латински Thysania agrippina. Самая большая бабочка по размаху крыльев, вы знали? — мой палец коснулся рисунка огромного серовато-белого с коричневыми крапинками насекомого. — Откуда вы это знаете, Верховенский? Вы ведь таким не интересуетесь, — вдруг недоверчиво прищурился Ставрогин, внимательно разглядывая меня, словно пытаясь проникнуть в самую душу.       Я расплылся в широкой улыбке и, всплеснув руками, солгал, ничуть не покраснев и глядя ему в глаза: — Ну как же, вы сами рассказали.       На полминуты воцарилось молчание, потому что Николай подумал, опустив голову, потом как-то не по-доброму хмыкнул, чем заставил меня почувствоваться себя не в своей тарелке, ухмыльнулся, посмотрел на меня и задумчиво проговорил: — Как вы думаете, Верховенский, почему такому… ничтожному существу дана такая удивительная форма — красота?       Я в долгу не остался и тут же выпалил придуманную только что фразу, сведя весь разговор к тому, за чем я пришёл. Ну, если не считать того, чтобы увидеть Ставрогина: — Вы всё о бабочках… Люди надоели? — фырканье и поднятые брови. — Настолько, что решили убить одного из них?       Николай вздрогнул и, смотря в стол, тихо отрывисто спросил: — Вы о чём? — Конечно, о дуэли вашей с Гагановым, а вы о чём было подумали? — стараясь скрыть своё беспокойство за него, в свою очередь поинтересовался я. Мне также была непонятна реакция Ставрогина на мой вопрос, и потому мне стало неприятно: вдруг я напомнил ему о чём-то плохом, задел ненароком?       «Каким ты стал чувствительным, Пётр Степанович. Раньше бы о таком и не заикнулся. А теперь ещё и метафорами разговариваешь». — А, так и до вас уже дошло… Я ведь не собираюсь его убивать. — А он вас, похоже, да, — с противной даже мне улыбочкой заметил я, смотря куда-то поверх Ставрогина.       «Не представляю, что буду делать, если его застрелят».       Николай не ответил и попытался прожечь меня взглядом, но у него не получилось, и вместо того чтобы стушеваться, я хлопнул в ладоши и, поднявшись со стула, стал прощаться, хотя очень не хотел расставаться со Ставрогиным. Он был для меня особенным: вот его слушать я мог бы вечно, даже не перебивая. — Ну, я в путь, — сперва чересчур весело и наигранно прощебетал я, а затем с каждым словом мой тон делался всё более давящим, — а то по темноте идти не хочется: в городе неспокойно, по улицам бродит Федька Каторжный, беглый, из Сибири. — Вы говорили с ним?       Ставрогин произнёс это таким голосом, что меня сложилось впечатление, будто ему неловко такое спрашивать. — Говорил, — для пущей убедительности кивая головой, широко открыв глаза, словно желая загипнотизировать его, согласился я. — На всё готовая личность… — последовала паузы длиною в три секунды, — на всё… За определённую цену, разумеется, — я обвёл глазами комнату и посмотрел на стол, выискивая кусочек бумаги, написанный мною. — Кстати о Лебядкиных: вы моё письмо получили с адресом? — Получил, — пробурчал видимо раздражённый Николай. — Но есть у него и убеждения. В своём роде, конечно, — возвращаясь к Федьке Каторжному, завершил я характеристику этого человека, чем, кажется, окончательно разозлил Ставрогина, потому что он, до этого скрывавший своё лицо в ладони, взялся за свою трость. — Что это вы за палку хватаетесь? — с вызовом и якобы насмешкой спросил я, ведь как может влюблённый человек насмехаться над своим возлюбленным?       И тут я стремительно вышел из кабинета, боясь сказать какую-нибудь глупость и опасаясь того, что маска могла слететь в самый неподходящий момент, если мы продолжили бы разговор. Но как только я оказался за дверью, то вспомнил, что не договорил кое-что, возможно, важное и, наполовину вернувшись в комнату, хихикнул: — Кстати, Ставрогин… — он поднял на меня свои не очень довольные глаза. — Все тут убеждены, что вы Шатова убьёте.       Теперь дверь оказалась окончательно закрыта, а мои ноги поспешно уводили меня из Скворешников. Да, Николай — моё лекарство, если выражаться метафорами, становясь влюблённый идиотом, но мне от него становилось только хуже: я не мог остаться подольше, потому как Ставрогин не просил меня об этом, я не мог сидеть с ним вечно и болтать о чём-нибудь, о важных вещах и пустяках, смотреть, как он возился со своими бабочками, гулять с ним, держа его за руку и восхищаясь им.       Ну, ничего. Всё это когда-то будет.       «Может быть».       «Нет-нет, я точно знаю, всё будет, вот увидишь. Это сейчас ты расстраиваешься и сомневаешься, а потом…» — ехидно потирая ладони и коварно ухмыльнувшись, возразил я.       «Окстись, Пётр Степанович, такого не будет ни-ког-да».       Но у меня вырвался лишь раздражённый вздох, и я зашагал быстрее.