Лазурный венец

      Быт островитян отличался от жизни на Материке. Будь то подконтрольные Империи территории или свободные государства, но где император и где люди с островов? До многих особо отдалённых земель нужно плыть неделями. Пока хоть какая-то армия или представители закона достигнут взбунтовавшегося региона, будет уже поздно что-либо решать. Поэтому никто из правителей не пытался подчинить себе свободные земли. Островам поставляли товары с большой земли в обмен на спокойный океан. За поимку пиратов и защиту мирного населения полагались льготы. Делалось всё, чтобы отдалённые территории не мечтали о революции.       Кас выделялся из большинства таких островных государств тем, что здесь не вели дел с Империей. Во всяком случае, напрямую. Миризы были тут не в ходу, и процветал бартер. Жемчуг, рыбу, различные украшения и ткани ручного плетения меняли на диковинки с затонувших судов. Мореплаватели привозили товары из цивилизованного мира, но то случалось редко, и обыватели в этом попросту не нуждались. На острове хватало еды, и большинство жителей здесь были стариками и детьми. Молодые же бороздили просторы океана на кораблях, конструкция которых разительно отличалась от привычных судов Материка.       Кас напоминал рассказы о Старом Юге, почти утерянные и забытые в водах эпох. Говорят, жизнь зародилась в тёплом океане, где располагалась вечнозелёная гряда рифов. На их умирающих и возрождающихся остовах выросла полоса суши, которую и населяли первые в мире Азурила люди. Воды принадлежали же русалкам и глубинным монстрам, и жители Старого Юга ожидаемо начали поклоняться водным существам, как богам. Староверы считают по сей день, что именно русалки научили людей языку и письменности.       Но со временем доверчивое благоговение превратилось в недоверие. Легенды учат, что русалки лишились дара речи из жадности. Азурил, разочарованный их надменностью, проклял своих первенцев, превратив тех в зверей, чей голос отныне никто не хотел слышать. Кому-то хватало и этого, но некоторые предполагали, что русалки просто вырождались и теряли разум из-за отсутствия у них как таковой цивилизации.       Все упоминания о Старом Юге передавались из уст в уста, и не было никаких карт, чтобы отыскать его. В древности, опять же, если верить священным писаниям язычников, созданных на основе фольклора, Азурил разгневался и на людей и наслал на них свою Тёмную Дочь, волну, высота которой закрывала небеса. Она стёрла неугодный Старый Юг с лика океана и едва не истребила человечество. Немногочисленные выжившие скитались по водам годами, покуда не обнаруживали острова. Некоторые из них и стали первооткрывателями Материка. Так зародился Орден Тверди, проповедующий избранность населения большой земли.       Что нигде не упоминалось, так это то, что стало тогда с русалками. На Касе во время осторожных расспросов Исса узнала сказки пиратов и еретиков. В этих историях говорилось, что русалки уплыли со Старого Юга наравне с людьми, поскольку Тёмная Дочь своим весом раздавливала даже китов. Ориентируясь на врождённое чувство ветра и течения, азуриловы первенцы вывели людские корабли из бури и указали путь до ближайшей суши. Но Юг, каким его описывали сказания, был навсегда потерян, похоронен так глубоко, что ни один ныряльщик или даже лазурник не добрался бы до дна могилы.       К слову об амфибиях. Их на Касе привечали и уважали наравне с русалками. Исса, воспитанная в аристократических кругах, быстро выучила все обращения и чины. Над океаном стояла Хозяйка, правящая остальными. Все прочие её заместительницы назывались "мити", что означало "принцесса", а все русалы звались "ришай" – "посланник". Лазурников же принято было величать "кэши" – "воин", и в свободных водах именно они говорили, когда стоит рыбачить, а когда лучше спрятаться по домам.       К старо-южанскому Исса привыкла не сразу, часто оговаривалась или не понимала, что имеет в виду собеседник. Но нужда заставила быстро учиться, и аристократка начала с азартом поглощать новые термины и местные пословицы. Та самая старуха, что угрожала ей кинжалом по прибытии, взяла девушку к себе, обещая еду и кров за выполнение кое-какой работы по дому. Теперь Иссе пригодились уроки ведения хозяйства для юных леди, которые вела миссис Брибустье. "За рукоделием успокаиваются мысли", говорила она.       Свою новую роль прислуги Исса восприняла покорно. Для неё ровным счётом ничего не поменялось. Двое же мужчин с "Гордости" едва ли обрадовались своему новому статусу рабов. И если Бриен пользовался ситуацией, находя выгоду в покорном казалось бы молчании и незаметном подслушивании, то Мирсиндейл не смирился. Аристократ пропадал в порту и пытался найти корабль, но его часто игнорировали или гнали прочь. Там, где первый помощник Иссы додумался сказать "хозяйка попросила", Мирсиндейл представлялся собственным именем и памятовал про регалии, которые здесь не значали ничего.       Оба, несмотря на многочисленные попытки, ничего толком не выведали. Трое выживших в океане всё ещё считались чужаками, и вскоре надежда на возвращение на Материк совсем их покинула. Бриен увлёкся летописью и пытался занять себя тем, что изучал быт и традиции островитян, записывал цены на зерно, специи и ткани, рассчитывал выгоду и возможную прибыль при скупке и продаже аналогичных товаров. Только вот бумага здесь была дефицитом, и несчастный казначей порой рисовал цифры в воздухе, чтобы сэкономить место на листе. Мирсиндейл бродил по берегу, часами что-то разыскивая и размышляя одному Азурилу известно о чём. Исса не проявляла участия ни к первому, ни ко второму.       Девушка не чувствовала себя беженкой, не страдала от потери статуса и дома. Уже в первую неделю на острове она вдруг поняла, что находится на своём месте. Народ Каса был прост и прямолинеен. Не нужно было думать о манерах, внешнем виде или потаённых мотивах, которые скрывает собеседник. Старуха, которую все так и называли без уточнения имени, тревожилась только о погоде, потому как небо и океан здесь решали, взойдут ли посевы, будет ли урожай, и вернутся ли домой рыбаки. Каждый день Исса шла с ней на холм, чтобы собрать целебных трав, а затем они снова спускались на рынок, чтобы продать их в обмен на краюху хлеба и небольшую суму крупы. Старуха также держала несколько кур и тощую собаку в жизни своей не евшую мяса.       Несмотря на почтенный возраст, пожилая шаманка усердно трудилась и не отдыхала в течение дня. Она стирала, готовила, работала в небольшом саду и лазила по джунглям в поисках съестного или ценного. А по вечерам Исса провожала её к тому самому алтарю на каменистом берегу, где аборигенка молилась и оставляла свежий венок для русалок. Так Исса заметила, что вчерашние цветы всегда пропадали. Водные обитатели либо очень ценили их красоту, либо выказывали уважение, ежедневно забирая подарок.       В один из вечеров, когда старуха присела на скрипучих коленях возле алтаря и начала бормотать, Исса села рядом. Возражений или замечаний не последовало, и аристократка поняла, что может насладиться моментом. В лицо дул тёплый солёный ветерок, шумели волны, а по левую руку звучали старо-южанские молитвы. Исса много раз слышала их, но не решалась спросить. Дождавшись паузы в речи старухи, она озвучила своё любопытство:       — С кем вы говорите? С Азурилом или с русалками?       Пожилая женщина вздохнула. Её иссушенное смуглое лицо походило на смятый пергамент, но обезображенные глубокими морщинами черты принадлежали некогда красивой черноокой пиратке. По крайней мере, так хотела верить Исса. Старуха молчала так долго, что сначала девушка решила, что обидела её. Но шаманка просто раздумывала над ответом. Поправив сегодняшний гостинец на алтаре, она сказала кратко:       — С самой собой.       Иссу ответ разочаровал. Она сразу отметила цинизм в голосе собеседницы, разрушавший все романтические фантазии. Сама девушка тоже была не настолько религиозна. Она лишь притворялась таковой, памятуя о жестокости инквизиции. Но ни Тверди, ни Азурилу она не открывала свою душу. В каждом из божеств ей виделся безразличный и безответственный отец, не давший ласки и любви своим детям. Прямо как её реальный упокоившийся родитель. К вере, как она думала, обращаются от одиночества. Всем хочется верить в своё особое предназначение. Но своё она всё ещё искала. Она общалась со священниками и читала легенды староверов, но её не посетило озарение. Отчего со старой шаманкой должно быть иначе?       — Но так было не всегда, — вдруг добавила старуха. Она подняла взгляд на Иссу. Её седые волосы окрасил в медный закат. Исса приготовилась слушать. Впитывать всё, что только можно. Островитяне не отличались склонностью к откровениям, и возможность послушать приходилось часто создавать искусственно: задавать вопросы, докучать и напоминать. А чтобы старуха сама вдруг развила тему, так это и вовсе было впервые.       — Азурил обвенчал нас здесь, под этой аркой с мореплавателем по имени Дижит шестьдесят восемь лет назад. Мы условились встречаться здесь каждый раз, когда он приплывал в порт. А когда он задерживался, то один из ришаев приносил вести о нём. Через него же мы обменивались подарками. Красивый был ришай, с чешуёй цвета дикого мёда. А как он любил огнёвку! За букет из алых цветов он плавал на такие большие расстояния...       Исса прикрыла глаза, воображая этого самого русала. Должно быть, венок из красноцветов отлично шёл к его рыжим чешуйкам. Ей стало любопытно, какого цвета были волосы у этого прекрасного посланника, и каким был голос. Но пока же она решила, что наверняка то был блондин. А может, у русала была огненно-рыжая грива, под цвет хвоста.       — Каждый вечер он приплывал, чтобы сообщить мне новости. Если всё хорошо, он очень спешил, и мы вместе радовались, если Дижит собирался домой. А если он задерживался, или корабль его попадал в шторм, ришай меня утешал, пытался ободрить. Все первенцы Азурила хорошо поют, но только его голос давал мне успокоение. Я звала его Ашибри. — "Кленовый листочек", перевела про себя Исса.       — Мы были добрыми друзьями все втроём. И если случалось так, что я обижалась или злилась на своего ненаглядного Дижита, Ашибри переживал и огорчался, как ребёнок. Но мы всегда мирились, конечно. Любая ссора – безделица. В жизни нужно жить, а не отвлекаться на мелочи. Ведь жизнь у нас коротка. Даже русалки это понимают. Вот и Ашибри понимал. А ведь он по меркам своего народа был совсем дитя.       Исса приняла к сведению, что русалки живут дольше людей. Она и раньше об этом слышала, но никто не мог ей это подтвердить. Ни разу за всю историю никто не встречал старых русалок – седых или в морщинах – отчего многие считали, что живут они вечно. Учёные же и китобои это опровергали. Мол, видели несколько раз одну и ту же русалку, да только с промежутком в десятки лет, а потом тело её, совершенно нетронутое прибило к берегу. Стало быть, умерла она уже от естественных причин. Исса настолько погрузилась в образы в своей голове, обрисовывая себе иллюстрации к рассказу, что почти забыла следить за самой историей.       — ...Перепуганным явился ко мне Ашибри. И я тут же начала кричать на него и плакать, совершенно не замечая, что говорю. Видя моё отчаяние и мой страх, Ашибри дал мне клятву перед ликом Азурила, что отыщет корабль и доставит ко мне Дижита или тело его, даже если плыть предстоит целую вечность.       Старуха помолчала немного, словно стыдясь последних слов. Она не проронила ни слезы, но её глаза словно покрылись маслом.       — Я была молода и не думала о последствиях. Нельзя было мне требовать такого обещания от доброго ришая.       Исса предчувствовала дурной конец истории. Ей не хотелось, чтобы портрет медного русала покрылся пеленой траура. Неожиданно для самой себя девушка поняла, что представляет, как волны прибили к берегу тело и качают его, ударяя о камни. Только тело это покрыто тёмной чешуёй, а на лике покойника распахнуты сиреневые глаза.       — ...Ныне мне не с кем разделить печали и радости, — заключила старуха. — Потому что Азурил забрал у меня и Дижита, и Ашибри. Я плету венки для новых ришаев и мити. Но, видно, они не спешат водить дружбу с убийцей.       Исса отвлеклась от собственных мыслей, чувствуя необходимость поддержать старуху, но слова не давались. Она сама выслушивала на похоронах наигранное сочувствие и однотипные соболезнования. Никому не станет легче от лжи или лести. Шаманка прожила жизнь и приняла свои потери. Исса же не умела в таких вещах сочувствовать. Хотя бы потому, что у самой не было ничего, что страшно было бы потерять. Аристократка страдала от совершенно иных тягот. Даже спустя недели жизни под одной крышей, после ярких впечатлений и освобождения от прошлого Исса не знала, чего хочет. Она не огорчилась перспективе прожить похожую жизнь на острове, не торопилась домой, но и стать здесь своей она едва ли сумеет. И эта бессмысленность и бесцельность угнетала сильнее, чем разлука с Материком.       Спустя ещё пару дней, скорее от скуки, чем намеренно, Исса сама сплела венок. Только вместо алых цветов она использовала сизые фиалки и паслён. Переплетая их тёмно-зелёными, почти чёрными листьями пальмы, она не думала ни о чём. Старуха же нарекла работу траурной и сомневалась, что та придётся кому-то по вкусу. Но на следующий день, когда они снова пришли к алтарю, "погребальный" венок исчез, а на его месте лежали раковины ярко-синего цвета, которые, как заметила шаманка, подходили к глазам Иссы. Смуглые крючковатые пальцы приложили раковины к шее аристократки, будто примеряя будущее ожерелье.       — Это могли оставить местные, — сухо констатировала Исса. Но шаманка яростно закачала головой.       — Мы всегда приходим сюда раньше. Любой новый предмет я вижу сразу. Точно говорю, какому-то из первенцев Азурила приглянулся твой подарок.       — И что это значит? — раздражённо спросила Исса. Ей отчего-то было стыдно, что кто-то забрал венок. Обидно и стыдно одновременно. За время нахождения на Касе она загорела, её единственное платье изорвалось и измялось, и сколько бы она не пыталась его постирать, носить было всё равно более нечего. Зеркал у старухи тоже не нашлось, а потому аристократка не желала отвечать на ухаживания какого-то там рыболюда.       Если бы она была до конца честна с собой, Исса плела венок для конкретного русала. Того самого, который и пугал и не давал забыть себя. Он был единственным из её знакомых, кому мрачный паслён пришёлся бы к лицу. Но он уплыл и возвращаться точно не обещал. И если сейчас окажется, что вовсе не он принял подношение, Исса провалиться сквозь землю от стыда. Она уже жалела о содеянном и хотела побыстрее уйти с берега, но старуха принялась снова что-то бубнить над алтарём. Не найдя себе занятия и не желая в этот раз присесть рядом, Исса двинулась вдоль берега, ища среди гладких камушков какие-нибудь ценности. Мало ли что выбросит океан.       Волны тихо шуршали о гравий, под ногами разбегались крабы. Берег на первый взгляд однотонный и серый, часто радовал находками тех, кто приходил достаточно рано. Один из местных ремесленников умел вырезать гребни и кольца из ракушек. Его услуги стоили дорого, а потому Исса могла только мечтать о его творениях. Но если ей удастся отыскать нечто редкое и ценное, наверняка скупердяй не откажет в маленькой безделушке.       — Дикие пляжи полны опасностей, — раздалось над головой. У Иссы сердце ушло в пятки, и она задрала голову. На одной из скал, оглаживаемых волной, лежал знакомый русал. Его раны затянулись, оставив едва различимые на бледной коже следы, а в некогда уставшем взгляде блестел задор. Он всё ещё был мрачен, но то, Исса и сама понимала, было по причине тёмных тонов в чешуе.       — Ты меня преследуешь? — выпалила Исса. Она не боялась его, но оказалась застигнутой врасплох. — Мне казалось, мы квиты.       — А мне казалось, — улыбнулся он, — венки дарят тому, кто нравится.       — С чего ты вообще взял, что подношение предназначалось тебе? — язвительно спросила Исса. Она боялась его обидеть, но ничего не могла с собой поделать. Внутри у неё словно что-то щёлкало и переключало сознание на оборонительную грубость.       — Мне подсказали факты, — ответил русал и начал загибать пальцы. — Я – единственный пока повстречавшийся тебе представитель вида. Иные утопили бы тебя вместе с остальными. Едва ли ты бы стремилась привлечь внимание ещё кого-нибудь, кто способен рвать людей зубами. Ты – представительница знати и, к тому же, девушка, так что тебе присуще чувство долга. Ты испытываешь вину за то, что держала меня в цепях и хотела продать в зверинец. И, в конце концов, мне идут эти цвета.       Довольный собой, он замолчал. В его расслабленной позе не было ни следа прежней хищнической прыти. Он спрятал передние зубы, и покачивал хвостовым плавником, отчего напомнил Иссе кота, пригревшегося на солнце. В его словах всё было правдиво и логично. Это вызывало у Иссы ещё большее желание вредничать. Но в подкорке засело и иное, более приятное чувство. Ведь он так и не уплыл насовсем и, судя по пропавшему венку, возможно, даже следил за тем, как она устроилась.       — Я что-то не запомнила твоего имени, — сказала Исса, надменно прикрыв глаза и поправив юбку. Она ненавидела себя в этот момент, но продолжала играть свою роль, делая вид, что совершенно не рада встрече.       — Я что-то не запомнил, когда называл его тебе, — передразнил он и наклонился пониже. Его переливающиеся на солнце волосы соскользнули с сильных плеч и повисли над Иссой. Только протянуть руку и можно их потрогать. Но Исса не стала этого делать. Она почувствовала, как дёрнулась нижняя губа. Настолько ей вдруг стало обидно. Но этот жест, как Исса ни старалась совладать с собой, не утаился от сиреневых глаз. Русал улыбнулся и, кивнув, сказал:       — Хишрааз.       Иссе понадобилось мгновение, чтобы понять, что это имя. Что перед ней больше не безымянное создание, а живая обличённая душа. Это было очень странно и непривычно. Но страх отступил окончательно. Во второй половине своих размышлений Исса попыталась перевести имя на материковый, но не смогла, тут же поругав себя за глупость. Ведь имена русалок не должны быть на человеческом языке.       Хишрааз тем временем сполз с камня в воду с громким бултыханием. Исса дёрнулась в порыве его остановить, потому как решила, что русал уже потерял интерес к беседе и уплывает. Но на этот раз ришай остался. Он обогнул скалу под водой и вынырнул на большей глубине, опустив локти на гранитный пласт. Здесь было достаточно места, и Исса осторожно опустилась на колени. Так русалу не придётся задирать голову.       — И что же привело тебя снова ко мне, Хишрааз? — спросила Исса, нарочито медленно повторив имя. Ей оно понравилось, хоть и сложно было не оговориться с таким количеством шипящих звуков. Должно быть, русалки любят шипеть. А может, под водой голос звучит совсем иначе.       — На островах, — начал он, — так принято. Тот, кому ты спасаешь жизнь, отчасти становится твоей ответственностью. Я решил проверить, насколько хорошо тебя приняла старая Рита.       По его хитрой интонации Исса поняла, что это, по меньшей мере, не вся правда. Субгармоники, походившие и на эхо, и на глубинный рокот в необычном голосе ришая осложняли определение лжи.       — А ракушки зачем? — подначила Исса. Она уже успела понять по воркованью старухи, что так просто русалки ничего не дарят.       — Когда-то ваш вид был настолько глуп, что не знал речи, — пояснил русал. — Вы общались жестами и подарками. И, поскольку, мой народ не знал этих ваших сложных традиций, то пытался наладить контакт именно предметами. Со временем вы осмелели и стали оставаться на берегу, чтобы увидеть нас. И мы обучали друг друга словам. Брали предмет и произносили его название на своём языке.       — И как давно это было?       — Кто знает... Мы забыли те времена настолько, что теперь заняты лишь убийством друг друга.       Исса стыдливо опустила взгляд, обратив внимание на шрамы на руках русала. Рубцы были едва заметны, и, скорее всего, зажили задолго до их встречи. Это был не первый раз, когда Хишрааза кто-то ловил? Или же он сражался с каким-то подводным хищником?       — Где ты был? — спросила Исса, стремясь заполнить неловкую пустоту без общих тем и интересов. Она быстро подстраивалась под обстоятельства, но не под людей. Общение с русалками являлось новым для неё поприщем. Даже местный люд мало что мог поведать о правилах ведения с беседы водоплавающими.       — Патрулировал Ближний Предел, — как нечто само собой разумеющееся, отчитался Хишрааз. Гулкое рычание, сопровождавшее каждое слово, создавало стойкое впечатление, что у русалок две гортани, и голос с рычанием существуют как бы одновременно, но в унисон.       — Что такое Ближний Предел?       Он задумался, подыскивая слова, способные описать образы в его памяти.       — Это условная грань между неизведанным и знакомым. Вдоль границы смешиваются тёмные и холодные воды с тёплыми и спокойными. Выглядит как полоса чернил. Я мог бы показать, если хочешь. Так вышло, что вскоре я снова ухожу в плавание.       Исса сдержала смех. Можно было подумать, что русалы когда-либо прекращают плавать. Но Хишрааз говорил серьёзно. На бледном лице не отразилось ни капли иронии.       — Я бы рада, да вот только Азурил обделил мой род жабрами.       — Это не проблема. В этот раз у меня будет корабль.       Аристократка недоумённо на него посмотрела. Позади послышался голос старухи, которая уже завершила свою ежевечернюю мантру и звала служанку домой.       — Если надумаешь, — сказал русал, — оставь завтра на алтаре одну из раковин. Я сам отыщу тебя, когда всё будет готово.       Прежде чем старуха заприметила ришая, тот быстро сполз в воду и скрылся на глубине. В очередной раз. Исса же осталась на берегу какое-то время. Её сковал вновь поднявшийся из глубин разума страх. Что она делает? Она буквально пытается привлечь внимание существа, убившего десятки людей. Существа, о котором не знает ничего. И сколько бы раз они не сталкивались друг с другом, Исса продолжала игнорировать доводы разума. Себе она виделась ребёнком, закрывающим глаза ладонями, чтобы не видеть чудищ. Может, так она себя наказывала за смерть экипажа или пыталась всё ещё насолить мёртвому и безразличному отцу, угодив в неприятности. Оба варианта даже в голове звучали дико и бессмысленно. Впервые за свою жизнь, которую за неё всегда планировали другие, Исса не понимала, что она делает и для чего. Ни нянек, ни учителей больше не было. Некому было толкнуть её к правильной двери и подсказать номер параграфа. Она была одна во всём океане. И горечь неприятной правды сдавила девушке горло, вынуждая наконец выместить всё пережитое в слезах...