Больше, чем кино

Сережа удаляется из театра, не дождавшись окончания постановки. Его мозг все еще заходится в диком танце, где он никак не может занять ведущую позицию, уступая своему альтер эго во всем. Бессмысленные мотания по грязным питерским дворам становятся символичными. Горошко так же петляет, проходя из проулка в проулок, а выхода все нет. Он не отвечает ни на какие звонки, чаты и смс. Пелена с глаз уходит чертовски медленно, а сам припадок немного отпускает только на подступах к дому. Парень мечется почти слепыми глазами по знакомым улицам, невольно задерживая взгляд на привычных местах. «Стоп, здесь же всё было разрушено… Когда успели сделать ремонт после пожара?» В голове тут же слышится мерзкий осточертевший смех: — Какого пожара, птенчик? Того, который устроил ты? Серёжа вцепляется дрожащими руками в волосы, будто этот всепроникающий голос можно просто взять и выбросить, вытянуть из головы, вырезать, как терзающую его разум и сердце опухоль. — Вырезать, — единственное, на чем фиксируется внимание Горошко. — Вырезать. Сережа влетает в квартиру, спотыкаясь и собирая всё углы, будто за ним гонятся все демоны ада. Это жутко смешно, учитывая, что его личный демон всегда с ним. Парень кидается на кухню, в стол, и дрожащей рукой хватает нож, подставляя себе к горлу — Я убью себя, — какое-то паршивое дежавю, будто плохое кино, и сцена из съемок снова взята в репетицию. Парень падает, как тогда, в декларациях кабинета Разумовского, хватаясь за всё, до чего может дотянуться. Рука соскальзывает и нож едва полосит по бледной коже. Всего лишь царапина приводит Птицу в бешенство. Он одним махом распахивает все шкафы и выбрасывает в окно все столовые приборы, всё, что хоть как-то Горошко может использовать, как оружие против самого себя. И без того жуткие глаза становятся абсолютно бешеными, теряя даже призрачную попытку прикинуться человеческими. На улице шумит дождь, заглушая даже привычную музыку соседа сверху. Даже если будешь вопить о помощи, никто не отзовется, потому что попросту не услышит. Снова дежавю, снова-снова-снова, так уже было, это не по-настоящему, Сережа так не хочет, это не его вина, не его проклятие. Лёд сковывает дыхание, когда холодная чёрная рука держит его крепкой хваткой за горло, опрокинув в спине через подоконник. «Разожми когти», — готов умолять Серёжа, даже не пытаясь вырваться. «Протяни лапы чуть сильнее, дай мне выскользнуть», — читается в его глазах. Выскользнуть из хватки? Из окна? Не важно. Для парня главное, чтобы бы это побыстрей закончилось. Он не пытается дышать или сбросить чужие руки, сжимающие шею все сильнее. — Я бы сам мог убить тебя, птенчик, — длинный язык скользит по скуле, острому подбородку и свежей царапине. — Но ты слишком вкусный, чтобы отпускать тебя одного. «Игра должна потерять одного игрока? Ну, уж нет!» — пусть это будет кто угодно, только не его драгоценное сокровище; Птица не позволит своему любимому мальчику просто так уйти. Горошко просыпается резко, держась за перемотанное горло. Он это сделал? Порезал себя? А кто его перемотал? Парень тут же смотрит на свои руки и не понимает, в чем те перепачканы. Красно коричневые пятна вызывают ужас, и он кидается к зеркалу. Он не верит своему отражению и в ужасе падает на задницу, отползая как можно дальше назад. Нет, это не он. Это Разумовский, смотрит на него прямо из зеркала, такой же растрёпанный, напуганный, рыжий. — Это не я, это не я, это не я, — снова кричит Сережа, пытаясь вырвать свои неровные патлы. Как ещё соседи ни разу не вызвали на него ментов остаётся загадкой. Ведь он кричит, бьёт посуду и истерит чуть ли не каждую ночь. Или ему это только кажется? Он понятия имеет, потому что не отличает где сон, где реальность, а где мир, который ему построил тот другой в голове. — Я не он! Я не Разумовский, — это он точно кричит вслух, потому что дальше следуют стуки по стояку отопления, видать соседей он все же разбудил. Его точно выселят, однозначно. Полумрак вокруг и свет от тусклой настольной лампы снова начинает свое обычное представление для одного зрителя, одного актера и все в одном человеке. — Да ты посмотри, посмотри на себя, посмотри! — Птица моментально хватает бедного парня за локоть и подтаскивает к зеркалу почти вплотную, цепко удерживает за дрожащий подбородок, чтобы его птенчик не мог, не смел отвернуться. — Открой комикс, ОТКРОЙ ГЛАЗА!!! Птица заходит за спину, заглядывая в саднящие от слез глаза Сереже. Своему Сереже. А вот Разумовскому или Горошко — все равно. — Ты же собрал их все, как и эти толпы никчемных людишек, помешанных на тебе, — Птица дергает парня за волосы, заставляя запрокинуть голову назад и приоткрыть в испуге рот. — Не смей закрывать глаза! СМОТРИ! Твой образ, твои глаза, твоя мимика — да он даже говорит твоими словами! Горошко жмурится сильнее, отказываясь верить во все это, но, как только стальная хватка пропадает, тут же бросается к полке. Он хватает комиксы трясущимися руками и судорожно листает, с ужасам осознавая ЕГО правоту. Вцепившись в листы, парень безжалостно комкает их, рвёт, пытаясь уничтожить, как пресловутый дневник Тома Реддла. Новая страница попадает в руки, новый разворот на котором Сережа видит Разумовского, сидящего с опущенной головой в окружении обрывков бумаги. Птица подходит ровно так же, как на этих рисунках, склоняется, даже бережно обнимает за плечи, вдыхая запах теперь РЫЖИХ волос. — Но есть и один плюс, мой птенчик, — вкрадчиво произносит Птица, наклоняясь к лицу Горошко, так что губы опаляет горячее дыхание. — Никакого Олега здесь нет, да и не было никогда. Здесь только двое — ты и я. — Их рисуют под меня, раньше он был другой, — тихие, почти беззвучные попытки сопротивления тщетны, но парень все еще сопротивляется. — Тебе кажется, — сильные руки обхватывают трясущееся тело и с силой прижимают к себе. — Нас целиком и полностью создал ты. Я не смог добиться того, чего хотел раньше, но зато сейчас, вместе, мы сможем управлять этим миром. Ты будешь творить, а я помогу воплотить тебе все свои идеи на сцене. Ты не можешь раскрепоститься? Ничего, я всегда рядом, стоит только позвать меня и всё, ты уже блистаешь на обложках и таблоидах. Вся толпа — твоя. Она готова оправдать тебя во всём, простить тебе все грехи. Да тебе души пачками продадут, стоит тебе только взглянуть. Птица торжествовал. Он любуется парнем, сидящим у его ног, и понимает — сдался. У него просто не осталось ни выбора, ни сил. — Но я не повторю своих ошибок. Мы будем действовать иначе. Ты будешь только моим. Я всегда буду с тобой. Только я. Ведь тебе никто не поверит и никто не спасёт. Я тебя им не отдам.