Больше, чем кино

Спектакль Цветы идет подряд, как конвейер, поток гостей не прекращается, в фойе и зале полный ажиотаж. Нескончаемая чреда желающих посмотреть на Горошко не иссякает ни на пятый, ни на десятый раз. Люди приходят, да и не по одному разу, не желая упускать ничего из жизни новой звезды. А парень с каждым новым выходом все меньше владеет собой. Теперь он просто пассажир и у руля совсем другой чувак, без тормозов и зазрений совести. Сережа (для окружающих он все так же он) хватает какую-то рандомную девчонку из подтанцовки (лицо кажется ему смутно знакомым, но в таком состоянии он не смог бы даже узнать свое отражение) и, разорвав на ней скудную одежду, складывает чуть ли не пополам у барной стойки. Парень ебет девушку на высоком стуле прямо на глазах у изумленной публики. Да, она напугана настолько, что не может даже сопротивляться, да и не справиться ей с той нечеловеческой силой, с которой Горошко ее держит. Девушка стонет под ним, а Сережа совершает лишь бешеные хаотичные толчки, абсолютно не отдавая себе отчет в действиях, ведь сейчас он ничего не контролирует. Никакого презерватива нет и в помине, как самых последних остатков разума и самообладания. Всё охают и ахают, кто-то снимает на камеру, но парню плевать, у него перед глазами будто пелена из тумана. Он вдалбливается уже в поддатливое тело, жёстко, слишком быстро, но безрезультатно. Он не может кончить. Пять, десять минут и всё, девушку накрывает бурный оргазм, а Сережа стоит и смотрит в её глаза немигающим взглядом, ведь он не видит ничего. — Ты такой красивый, — едва может молвить девушка и протягивает свою руку к лицу Горошко. — Можно я заберу тебя себе? — О, нет-нет-нет. Этот мальчик не продаётся. У него уже есть хозяин. Он только мой, — уже до боли знакомый голос эхом звучит в голове и, полностью овладев телом своего дорогого мальчик, уводит того из зала Зрители шокированы таким зрелищем, а актёры знают, это ни Цветы, ни Шутка, ни Игра и ни разу не представление. Можно сказать, что это все меньшая из Сережиных проблем, но нет! Что может быть хуже? Грозящая ментовка и дурка, резво мчащая к нему с горящей «люстрой». Так почему же мозг зацикли только на том, что он не кончил. Это простая физиология, которая никак не хочет подчиняться. Горошко закрывается у себя в гримёрке на все замки и жадно ловит ртом воздух. Не отдышаться. — Что ты со мной делаешь? — жалобно, болезненно, до хрипоты он кричит в пустоту. Но в пустоту ли? — Я же говорил, ты только мой, — напротив из темноты блестят желтые глаза. — Мы были с тобой единым целом. Та стриптизёрша стонала под нами, как сучка во время гона, но ты не смог кончить, потому что тебе нужен я и только я. Секунда и холодные пальцы пробираются под ткань белого театрального костюма насквозь мокрого, и сжимают мышцы до ломоты, до боли. То ли снаружи, то ли изнутри, Серёжа уже не знает. Все слишком сюрреалистично, будто в артхаусном кино. Раньше мальчишки гигикали, что вот бы было прикольно отсосать самому себе. Сейчас же глядя на то, как стоящий колом член скрывается в собственной глотке и течёт, бессовестно, словно Сережа сам последняя шлюха, совсем не вызывает ни капли смеха. Парень стонет на всё помещение, благо, гремящая музыка и спектакль, который продолжается без него, перекрывает всё. С оттяжкой, обводя головку, Птица надавливает кончиком языка на уретру, а после спускается вниз по стволу. Ещё секунда и Серёжа кончит, но этого будет слишком мало, чтобы насытить его второе «я» полностью. Глаза Горошко бешено распахиваются, когда что-то о холодное упирается в его член и лицо застывает в немом крике, когда Птица вводит тупую спицу ему в уретру. — Надо сказать, реквизит у вас подобран весьма удачно, — дыхание над ухом обжигает физически. — Тебе кажется, тебе кажется, тебе кажется, — шепчет изо всех сил парень, вжимаясь в изрядно поцарапанную дверь. Непонятно, как его ещё вообще до сих пор держат ноги, или это ноги не только его. — Перестань, птичник, — засос на Серёжиной шее расцветает мгновенно от болезненного укуса. — Я никуда не денусь. Мы же не хотим закончить так быстро. Голос над ухом, хриплый, властный и вынуждает парня невольно простонать. Наконец-то Птица этого добился. Он аккуратно, чтобы не навредить, то вводит до основания, то вытаскивает до конца эту злосчастный кусок железа из члена Горошко. — Пожалуйста, прекрати, — Серёжа молит, безмолвно, слова тут совсем не нужны, всё в голове, один разум на двоих. — Что я должен прекратить? — холодная ладонь сжимается на члене и парень ощущает внутри себя этот «импровизированный зонд», скользящий от собственной смазки. — Скажи, что ты хочешь, я всё сделаю для тебя, птенчик. Только скажи. — Кончить, — одними пересохшими губами произносит Серёжа. — Дай мне кончить. Хищная ухмылка и боль от нового засоса на ключицах заставляет Сережу выгибаться дугой. — Как скажешь, мой птенчик. Как скажешь, — влажный язык оставляет слюну на ушной раковине, а длинные ловкие пальцы вытаскивают спицу из нежной уретры. Птица снова спускается перед Серёжей на колени и берет его член в рот до самого основания. Всего пара движений языком и головой, и Горошко кончает так бурно, что часть спермы стекает по обкусанным губам Птицы и стволу все ещё стоящего члена.