The world ablaze

Starting a fire 'Cause all you really wanted Was just to watch the world burn So watch it burn «The Beginning of the End», Klergy

Время проносится быстро и стремительно, как ветер. Доминик не успевает и глазом моргнуть, как солнце уже сияет высоко над их головами, а горы остаются далеко позади. Насчет направления они препираются, и в их споре с впечатляющей легкостью выигрывает Константин, что и неудивительно — Доминик не знает, как ему предполагается спорить с Константином. Поэтому они обходят стороной деревню, куда направлялись его спутники, и сворачивают с тракта в пролегающий вокруг лиственный лес. Не то чтобы ему так уж важно, куда они направляются. До тех пор, пока Доминик может теряться в звуке его голоса, любоваться его очаровательной улыбкой, идти так близко, что иногда их пальцы ненароком соприкасаются и он ощущает исходящий от кожи Константина жар, — он бы хоть в ад спустился, если бы они с Константином там были вместе. Просто ему хотелось бы знать, что Константин планирует. Какую цену он готов заплатить за перемены, которых так жаждет. — А куда мы идем? — все же решает спросить Доминик. Под ногами шелестит слой прошлогодней листвы. В воздухе раздается переливчатая трель соловья — видимо, птицы их теперь совсем не боятся. — Я уже говорил. Ну же, кузен, ведь у тебя прекрасная память, ты и без меня помнишь. Доминик вздыхает. Все, что он может сказать, — они следуют за течением бегущей рядом реки куда-то на восток. Кажется, Константин и вправду что-то упоминал о своем плане. Проблема только в том, что за последнюю пару недель неизбежность смерти Константина успела столкнуть его в пропасть безнадежного отчаяния и теперь любое доказательство его жизни, включая звук его голоса, вызывает в Доминике безумную вспышку облегчения и эйфории. Поэтому речь Константина для него сливается в одну изящную мелодию, и сосредоточиться на его словах оказывается довольно тяжело. — Но прости, надо было сразу тебя спросить, — продолжает Константин. — Хочешь вернуться в Новую Серену? — Вернуться? К чему? Константин пожимает плечами. — К друзьям, к близким. Домой. Из горла Доминика почти против воли вырываются несколько мягких смешков, а на лице появляется улыбка. — О, Константин. — Подойдя ближе, Доминик кладет руку ему на плечо и, когда Константин замирает, заглядывает в его глаза, ясные и безбрежно-голубые, как летнее небо. На мгновение ему кажется, будто он падает. — Мой лучший друг, мой самый близкий человек, мой дом — это все ты. И я уже вернулся к тебе, разве нет? Глаза Константина вспыхивают, он отворачивается и ускоряет шаг. Доминик следует на пару шагов позади, озадаченный его реакцией. Разве он сказал что-то не так? — А что насчет тебя? — пытается он перевести тему. — Ты ведь все-таки наместник. Собираешься бросить свой город и жить в лесах? — Разве город все еще мой? Я думал, ты настроишь людей против меня. — В ответ на это Доминик виновато молчит, и Константин хмыкает: — Не стоит волноваться, я бы и сам так поступил на твоем месте. А отвечая на твой вопрос, я устал от политических махинаций. К тому же я бы там попросту задохнулся. Какое-то время они идут в молчании, но длится оно недолго. Вскоре они вновь начинают болтать почти беззаботно и шутить об одним им понятных вещах. Как будто ничего не поменялось. Как будто их разлука была не более чем плохим сном. Только когда к журчанию реки и тихому свисту ветра присоединяются человеческие голоса вдалеке, а из-за верхушек каштанов поднимается тонкая струйка дыма, Доминик осознает: что-то здесь не так. Сам он не обращал внимания на дорогу, целиком поглощенный разговором, но теперь наконец отвлекается и мысленно осматривается. Впереди лежит сооруженная на скорую руку лагерная стоянка, посреди поляны потрескивает костер, а вокруг расселись люди в сине-зеленых одеждах Мостового Альянса. Одни устало согнулись рядом с огнем, другие перевязывают раны. Доминик узнает их, конечно. Как не узнать, когда еще вчера они сражались на одной стороне против оскверненных животных? Но вчера, кажется, было целую вечность назад. Сегодня он подойдет к своим бывшим союзником в сопровождении их главного врага. Почему Константин привел его сюда? Похвастаться о своей победе, позлорадствовать насчет того, что Доминик выбрал его? Нет, он не стал бы этого делать. Доминику хочется верить, что не стал бы. Голоса, поначалу еле слышные, становятся все громче и громче. — Константин, — окликает его Доминик, и тот останавливается. — Почему мы здесь? Что ты собираешься сделать? — А ты как думаешь? В голове его подобно урагану проносится тысяча мыслей, и ни одна из них ему не нравится. — Я не знаю. — Хм-м, — протягивает Константин. — Давай я объясню. С одной стороны, они хотели остановить меня. Они были на одной стороне со старым богом. С другой стороны, наказывать кого-то за простое выполнение приказов было бы неправильно, не так ли? — Да. — Доминик с облегчением кивает. — Но, понимаешь ли, проблема в том, что после своего неизбежного поражения эти люди принялись в самых отвратительных выражениях обвинять тебя. Поэтому я спрошу еще раз, — Константин усмехается. — Как ты думаешь, мой дорогой, чего заслуживают те, кто оскорбляет тебя? Доминик хочет сказать: ему все равно, как о нем отзываются. И одновременно с этим: но ведь они правы, разве нет? Он молчит — это его ответ. «Ничего». — Я справлюсь сам. Ты не обязан помогать мне, ты не обязан даже смотреть, — наконец тихо говорит Константин. — Подожди меня здесь. Пусть кровь будет только на моих руках. Несколько секунд Константин смотрит на него молча, явно ожидая протеста, но не находя его, после чего отворачивается и уходит вперед. Он ступает по траве легко, почти неслышно, но скрываться даже не пытается. Стрелки Альянса увидят его, как только он выйдет из-за зарослей, да что там, они его даже по силуэту узнать смогут — бога ни с кем не спутаешь. Будь он человеком, идти в открытую было бы самоубийством. Но Константин не человек, и это будет не битва, а безжалостная расправа. Доминик должен остановить его, должен был еще раньше, но… Остаться здесь? Остаться здесь, когда он взял Константина за руку, когда их кровь смешалась в единое целое, когда больше всего он хотел посмотреть на отражение разрушенного мира в его глазах? На мгновение все голоса резко затихают, а потом воздух разрывают крики и грохот выстрелов, и ему кажется, будто он слышит смех, чистый и звонкий, раздающийся сразу отовсюду. Сидящие на деревьях соловьи вспархивают и улетают, напуганные стрельбой. Доминик встряхивает головой, прогоняя сомнения, и пробирается вперед. Путь ему преграждают заросли ежевики, но его они не колют — наоборот, расступаются сами, будто не желая причинять вреда. Чем ближе он подходит, тем отчетливей различает звуки: быстрые шаги, шелест, как от листьев, хруст ломающихся костей. Он сомневался не больше пары минут, но вот выстрелы раздаются все реже и реже, а постепенно замолкающие крики наполняются болью. В воздухе витает неестественно-густой запах свежей зелени, а во рту у него остается металлический привкус. Доминик делает глубокий вдох, пытаясь унять сердце, бьющееся у него в груди как птица в клетке, сжимает зубы и выходит на поле битвы. Ему открывается кошмарный вид: по поляне разбросаны безжизненные тела, привязанные к земле гигантскими корнями. У некоторых лица посинели, а вокруг шей обвились лианы. У одних вывернуты конечности, у других из груди торчат ветки с шипами острее лезвия. Несколько людей еще живы, судя по слабым хрипам, но если Доминик не исцелит их как можно скорее, они точно истекут кровью. Трава влажно посверкивает алым. На земле валяются ружья и разбитые алхимические склянки. А в центре, будто главный герой картины сражения, стоит Константин. Отвернувшись, он громко спорит с кем-то позади него, но как только Доминик выходит из-за деревьев, он оборачивается и улыбается, и его улыбка похожа на оскал. Камзол его украшают брызги, а перчатки и вовсе пропитались кровью насквозь, и на солнце ее цвет переливается между рубиновым и янтарным. Он выглядит одновременно как живое воплощение мести и ощеривший клыки свирепый хищник. Пусть Константин и не во дворце, думает Доминик, он все равно остался принцем, все равно нашел способ носить красное. Потом взгляд Доминика выцепляет на его рукавах дыры от пуль, и сердце его болезненно сжимается. Все прочие мысли растворяются, и остается только: в Константина попали, Константина ранили, Константину причинили боль. Доминик почти физически чувствует, что его сочувствие к своим бывшим союзникам, попросту защищавшим себя, неотвратимо тает, как снег под весенним солнцем. — А, ты все же решил прийти, — замечает Константин с легкой улыбкой. — Вот и хорошо. Разберись со своей… — Отпусти меня! На мгновение он теряет дар речи и подходит ближе, не веря своим глазам. — Альфра? Что ты тут делаешь? Это и вправду она, а ведь когда Доминик наблюдал за своими друзьями, они были все вместе, — видимо, потом они разделились. Руки у нее лианами связаны по швам, но ружье из них она не выпустила. Она не выглядит раненой, разве что усталой — под глазами после явно бессонной ночи пролегли темные круги. При звуке голоса Доминика Альфра обводит его пристальным взглядом. Он может представить, что она видит — не бога, скорее нечто нечеловеческое, нечто чудовищное. Нечто добровольно позволившее злу укорениться в своей душе и прорасти сквозь нее. На лице Альфры появляется выражение глубокого разочарования, и Доминик вздрагивает, как от удара. — А на что это похоже, Де Сарде? — бросает она. — По твоему мнению, я здесь хорошо провожу время? — Ты не можешь развязать ее, Константин? — Могу, конечно. — Тот складывает руки на груди, не спуская с нее нахмуренного взгляда. — Но сделаю это только тогда, когда твоя подруга успокоится. — Альфра… Доминик пытается подойти еще немного ближе, но с каждым его шагом Альфра отступает назад, сохраняя между ними одинаковую дистанцию. Тогда он сдается и останавливается. — Не стоит утруждать себя. — Альфра гордо задирает голову. — Что бы ты ни сказал, я не собираюсь вам подчиняться. — Я не хочу причинять тебе вреда. — Доминик поднимает руки вверх, показывая ей пустые ладони. Она в ответ на это кивает в сторону Константина. — А вот твой кузен явно не испытывает такой проблемы. — Константин тебя не тронет. Он оборачивается к следящему за их разговором Константину в надежде, что он подвердит его слова, но тот лишь неопределенно пожимает плечами. — Ну конечно, именно поэтому он и убил весь мой отряд. — Альфра, прошу тебя, выслушай меня… — Знаешь, когда мы осознали, что произошло, все молчали. Каждый понимал, что это должно значить, но никто не хотел говорить это вслух. — Несколько секунд она покачивает головой, поджав губы, как будто не желая верить в случившееся. — Но отрицать правду нет смысла: ты предал нас. А ведь мы верили тебе. Верили в тебя. — Прости, что перебиваю, но я бы сказал, что сейчас верить в него стало даже уместнее, чем раньше, — с насмешкой протягивает Константин. — Ты всегда был на все готов ради него, — продолжает Альфра, не обращая на него внимания. — Раньше я думала, что это мило, что ты хороший брат. Теперь же я понимаю: это сумасшествие, всегда им было, просто этого никто не замечал. Потому-то ты и присоединился к нему. Подобное тянется к подобному, а ты такой же безумец, как и он. Ее слова вонзаются в грудь Доминику метко брошенными кинжалами. Ему нечего возразить на ее тираду, поэтому несколько секунд в воздухе висит напряженное молчание, только тихо свистит ветерок и журчит река неподалеку. Деревья покачиваются, протягивают к ним нагие ветви, будто хотят показать, что тоже наблюдают за происходящим. — Следи за своим тоном, — наконец нарушает тишину Константин. Брови у него сдвинуты, губы изогнуты в выражении недовольства. — У меня крайне ограниченное терпение, когда люди не проявляют уважения к моему дорогому кузену. Я бы убил тебя за такое отношение к нему, да только он меня никогда не простит. — Чушь. — Альфра переводит взгляд на Константина. — Ты причинил столько страданий и боли — и все же ты жив, не так ли? Тебе он простит все. Константин на это только хмыкает, явно не впечатленный ее ответом. Доминик же вздыхает и делает еще одну попытку: — Я лишь хотел поговорить с тобой, Альфра. — Поговорить? — неверяще переспрашивает она. — Ты уже сделал свой выбор, и он значит больше, чем любые твои слова. Что же ты можешь мне ответить? Он смотрит на нее пристально и неотрывно, и Альфра спокойно встречает его взгляд. Ну же, говорит выражение ее лица, попробуй, попытайся найти себе оправдание. Наконец он кивает, признавая ее победу. — Развяжи ее, Константин. Константин все еще не спускает с нее прищуренных глаз, поза у него такая напряженная, будто он дикий зверь, в любое мгновение готовый броситься на его защиту. Несмотря на это, опутывающие Альфру лианы все же ослабевают и падают на землю. Как только руки у нее оказываются свободны, она не колеблясь ни секунды поудобнее ухватывается за свое ружье и наводит его в сторону Константина. Альфра всегда была мастерским стрелком, и тот стоит не так уж далеко от нее — вряд ли ей потребуется больше мгновения, чтобы прицелиться. Явно не удивленный этим, Константин тут же вскидывает ладонь в ее направлении, и лицо его искажает гнев. Доминик на секунду прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Не помогает. Бешено бьющееся сердце подскакивает куда-то к горлу. Что они творят? Альфра же видит, что Константин и без того ужасно ранен — и вообще, какое ей до него дело, разве она не должна вместо этого злиться на Доминика? Он стискивает зубы. Тот факт, что Константину вовсе не грозит никакая опасность, что он мог бы с легкостью Альфру связать или задушить, оказывается бессилен перед паническим страхом, что у нее выйдет его убить. Доминик так долго был уверен в неминуемости смерти Константина, что теперь он сделает что угодно, лишь бы ее не допустить. Поэтому он молниеносно призывает магию, и с кончиков его пальцев ослепительной вспышкой срывается свет. Внимание Альфры сосредоточено на Константине, поэтому несмотря на ее попытку уклониться всполох попадает ей точно в глаза, и она с усилием жмурится. После этого сияние заковывает ее запястья в оковы. Из онемевших пальцев выпадает ружье, Доминик подходит ближе и отбрасывает его еще дальше. Когда он оборачивается, чтобы проверить состояние Константина, глаза того широко распахнуты в немом удивлении. — Ты же понимаешь, что я видела, как другие в него стреляли? — устало спрашивает Альфра, когда спустя несколько секунд выходит из оцепенения. — Это было бесполезно. Я ничего бы ему не сделала, Дом. Мне просто хотелось посмотреть на твою реакцию. — Неужели? — бросает Доминик, стараясь скрыть раздражение в голосе. Альфра кивает. — Константин бессмертен, а вот я могла умереть сейчас. И все равно ты защищаешь его, — медленно продолжает она как будто сама себе. — Ожидать от тебя чего-то другого было ошибкой. Альфра в последний раз осматривается, задерживаясь взглядом на павших товарищах. Губы у нее поджаты, в выражении лица отражается сожаление. Потом она отворачивается и, не обращая внимания на брошенное оружие, начинает медленно брести назад — в ту сторону, откуда пришли Доминик с Константином. Значит, не в Хикмет. Наверное, решила рассказать о случившемся остальным. — Постой, — окликает ее Доминик, — не могла бы ты передать… — Нет, — отрезает она, даже не остановившись. — Не желаю иметь с тобой ничего общего. Вскоре Альфра скрывается за стволами каштанов, и звуки ее шагов медленно отдаляются, а потом затихают совсем. Без сомнения, его друзья — хотя он потерял право так их называть, разве нет? — вскоре узнают обо всем, что здесь произошло. Доминик мог бы понаблюдать за их реакцией, все-таки богу полагается знать все, но слушать чужой разговор кажется неправильным. В любом случае, сейчас у него есть проблемы и поважнее, думает он, не отводя глаз от Константина. Несмотря на капающую с его пальцев кровь и прорехи в одежде, он не похож на человека, страдающего от боли пары десятков пулевых ранений. На глазах у Доминика царапина у него на щеке затягивается, и на секунду кожа в этом месте отливает светло-салатовым, прежде чем вернуться к привычному цвету. Доминик борется с желанием протянуть руку и зачарованно провести пальцами по его лицу. Просто чтобы проверить, вправду ли рана так быстро зажила. — Скажи мне, мой дорогой кузен, ведь ее слова тебя не задели, правда? — спрашивает Константин. На мгновение Доминик замешкивается, но потом, поспешно согнав хмурое выражение лица, все же отвечает: — Разве сейчас важно это? — А что же еще? Доминик обводит его выразительным взглядом. Кровь на его одежде еще даже не высохла. Под солнечными лучами ее капли сияют, будто драгоценные камни. — Ты ранен, — наконец констатирует он очевидное. Константин только небрежно отмахивается с кривой ухмылкой на лице. — Ну что ты, это не моя кровь. — Константин. — Что? Я в полном порядке. Доминик складывает руки на груди, смотря на него с молчаливым укором. — Прошу, будь осторожней в следующий раз. Ты же совсем не заботишься о себе. — В ответ на это Константин вздрагивает и отводит взгляд. — Покажи мне свои раны. Константин реагирует на его просьбу притворным вздохом, в котором почти можно разобрать, мол, опять тот волнуется за него по поводу и без. Видимо, думает Доминик, ему все равно, что «Я в порядке» звучит совершенно неубедительно, когда на одежде его места сухого от крови нет, пусть даже она и не его. Это отличный повод поволноваться. Вообще, любой повод поволноваться за Константина отличный, учитывая, насколько часто он попадает в неприятности. Потом Константин все же сдается и закатывает рукава. Руки у него будто градом выстрелов покрыли, кожа изорвана и проткнута насквозь. Доминику больно на это смотреть, как если бы это в него попали, как если бы в сердце ему вонзили сотни игл. Почему Константин настолько безрассуден, зачем он проверяет их бессмертие на прочность? Мог бы хоть попытаться уклоняться. Доминик покачивает головой в ответ на собственные мысли. Подойдя ближе, он стягивает с одной из рук перчатку и тянется к Константину, но тот уворачивается от касания. — Не прикасайся ко мне, — говорит он, — ты же запачкаешься. — Константин, — Доминик смотрит на него с мягким упреком, — ты правда думаешь, что мне есть до этого дело? Он медленно протягивает ладонь вперед вновь и, когда в этот раз Константин не отстраняется, проводит ей аккуратно, совсем легко, чтобы не причинить боли. Из руки его струится теплое свечение, и раны постепенно затягиваются. На всякий случай он также направляет магию на его плечи и спину, осторожно касаясь их кончиками пальцев, — мало ли куда Константину попали. Не то чтобы для магии исцеления требовалось прикосновение, просто это старая привычка — еще с тех пор, когда Константин по всей Серене пытался залезть куда можно и нельзя, а Доминик потом залечивал его содранные коленки. С его липких пальцев падают рыжевато-красные капли. Губы трогает легкая улыбка. Все же Константин называет его своим дорогим кузеном, а семья значит одну кровь — если не в венах, то на руках. Это, конечно, не означает, что он позволит Константину ходить в таком виде — вдруг в раны что-то попадет? Нет, им нужно найти чистую одежду и отмыть руки. Поэтому, когда Доминик заканчивает с исцелением (столько магии за раз его утомляет, но это не имеет значения, ведь теперь он спокоен за Константина), он кивает в сторону текущей рядом реки и просит: — Подожди меня, ладно? Я ненадолго. Пару минут он обшаривает разоренный лагерь, перебирает алхимическое оборудование и припасы. Многочисленные путешествия сделали его невосприимчивым к виду смерти, но из-за безжизненных тел, которые еще вчера были его союзниками, ему все равно не по себе. Наконец он находит несколько чистых рубашек и тащит их с собой — по одной себе и Константину, остальные разорвать и перевязать ему раны. — Странно видеть тебя без символики Содружества, — замечает Константин, когда он садится на берег рядом с ним. Доминик изгибает бровь в легком удивлении. — О? Неужели с ней я производил впечатление верного патриота своей страны? — Ты сделал для нее больше, чем все остальные вместе взятые. — Только потому что я выполнял твои поручения. — Доминик пожимает плечами. — Ты же не думаешь, что моя верность принадлежит кому-то кроме тебя? Константин молчит, только смотрит как будто сквозь него с неясной тоской. Когда Доминик берет его руки в свои и опускает их в реку, он едва заметно дергается, и Доминик бросает на него по-доброму насмешливый взгляд — чего это он, течение не такое уж и холодное. Самому ему оно даже кажется приятным; все его тело почему-то облаком окутывает теплота, и вода его немного остужает. Он проводит по тыльной стороне его ладоней, потом по внутренней, бережно стирает с пальцев успевшую чуть подсохнуть кровь. По реке, точно змеи, извиваются алые ленты. Константин сносит его заботу на удивление терпеливо, а ведь раньше он терпеть не мог, когда за ним ухаживали врачи, — видимо, сражение его утомило. Он сидит рядом, прислонившись плечом к плечу, и глаза у него расслабленно прикрыты, как вдруг он их открывает и устремляет на Доминика пытливый взгляд. — Почему? — спрашивает он. Голос у него тихий и задумчивый. Доминик вопросительно наклоняет голову. — Хм? — Почему ты… — На мгновение он резко замолкает и хмурится, как будто слова не хотят к нему идти. — Почему ты ведешь себя так, будто ты на моей стороне? Ведь ты не хотел их смерти. Можешь притворяться сколько угодно, но у тебя всегда все чувства на лице написаны, мой дорогой кузен. Ты должен злиться на меня. Должен считать это все ошибкой. — Я не злюсь на тебя, — возражает Доминик, — я просто расстроен. — Значит, рано или поздно разозлишься. Но ты уходишь от ответа. Почему? — Потому что я и вправду на твоей стороне. Ты моя семья, Константин, мой самый близкий человек. Я ведь уже говорил об этом, неужели ты не слушал? — спрашивает Доминик с легкой укоризной в голосе. Константин тихо хмыкает, и губы его слегка дрожат. — Может, мне просто хотелось услышать это еще раз, — отшучивается он. — Тогда слушай: что бы ни случилось, что бы ты ни сделал, я всегда буду рядом с тобой. В подтверждение своих слов Доминик легонько сжимает его ладони. Константин ничего не отвечает, но лицо его озаряется улыбкой, теплой и ужасно заразной. Доминик бы тоже улыбнулся, да только у него не выходит. Несмотря на то, что кровь давно унесло рекой, его все равно удушает ее соленый запах. К горлу подкатывает тошнота. Доминик все еще отказывается отпускать руки Константина. Он не знает, когда взгляд его перестанет застилать красная пелена. Он напоминает себе, что это стоило того.