The world ablaze

И если ты вправду чист, и если ты миротворец Создай новый мир Где десять тысяч птиц и десять тысяч солнц Стали людьми «Миротворец», Немного Нервно

  Силы взрыва Константин не чувствует. Его внимание сосредоточено на легкой пульсации в ладони — у него идентичный порез, сделанный заранее, и из него горячим вязким потоком течет его кровь и сливается с чужой, как одна река впадает в другую. Во рту остается соленый металлический привкус. Он слишком густой, от двух неглубоких порезов такого бы не было; должно быть, хранитель серьезно ранил кузена во время сражения, и от осознания этого Константину больно, как от удара ножом. Он уже просил у Ника прощения, но он хотел бы извиниться еще раз, еще тысячу раз. Хотел бы забрать его раны себе или обладать, как он, магией исцеления. Жаль, что это невозможно, но ничего. В новом мире причинять ему боль Константин не позволит никому, даже себе.  На границе сознания Константин замечает, как постепенно теряет контроль над телом — кончики пальцев, запястья, все его руки. Онемение пробирается сквозь грудь, останавливая сердце, и он больше не ощущает ни вязкости крови, ни теплоты чужого тела, ни тяжелого запаха железа. Позади разверзается пустота, и его преследует чувство падения, но вызывает оно не тревогу, а лишь умиротворение, как будто он медленно засыпает.  Как бы долго Константин ни бежал от своей гибели, сейчас ему хочется только усмехнуться. Смерти его не остановить. Это люди умирают, а он — он готов весь мир на произвол судьбы бросить ради одного человека, стереть действительность и переписать заново, лучше, лишь бы кузен был счастлив, лишь бы их судьбы были связаны в одну. В его любви нет ничего человеческого.  Может быть, поэтому он и не теряет сознание, а взгляд его не заволакивает темнотой. Вместо этого Константин наблюдает за тем, что с ним происходит, со стороны, как будто его разуму удалось вырваться за пределы собственного тела. Он видит свои закрытые глаза, видит, как бледные пальцы вцепились в кузена железной хваткой и даже после смерти отказываются его отпускать. Неподалеку старого бога пожирает тьма — массивные ветви чахнут и ломаются, падают и оборачиваются пылью, не успевая удариться о пол пещеры. Пыль эта смешивается с поднятым в воздух вулканическим пеплом и медленно оседает на землю. Стоит тишина — старый бог не кричит и не стонет от боли, и Константин мысленно поздравляет себя с тем, что ему наконец удалось его заткнуть.  Он смотрит, как безжизненные тела его и кузена покрываются мхом и лишайником, словно деревья, и сквозь кожу прорастает трава. Вскоре их уже и не видно, как будто здешняя растительность разинула изумрудную пасть и поглотила их целиком.  Тогда страху все же удается пробиться через стену безразличия, построенную между ним и внешним миром, и ледяной волной накатывает паника. Не за себя — он и так у времени в долгу жил, единственный, кто посмеялся в лицо малихору. Но вот кузена он отыщет даже после смерти, даже в бесконечной пустоте. Константин слышит его шепот в шелесте ветра, чувствует его присутствие в мягком прикосновении лунного света. Может, его пульс и остановился, а глаза закатились, может, его тело и поросло травой, но Константин все равно его найдет. Ему нет дела до законов мироздания. Он убил бога. Он уничтожит саму смерть, если потребуется, разорвет ткань реальности, голыми руками кузена с того света вытащит. Как будто в ответ на его намерение земля грохочет и раскалывается, точно ее сотрясает гром. Редкие деревца, растущие в сердце вулкана, колыхаются из стороны в сторону. Константину чудится, будто его окружает лес, дикий и густой. По траве протянулся свежий алый след, и он знает, что на другом его конце ждет Ник. Кровь в венах Константина тянется к нему изнутри, зовет его. Чувство это маячит в сознании призраком, но крови у него на самом деле нет. Ничего у него нет — нет руки, которую он мог бы протянуть вперед, нет ног, чтобы пойти по следу, нет рта, чтобы закричать.  Пойманный в ловушку собственного сознания, он почти сходит с ума от одиночества. И только потом осознает: он ведь больше не человек. Он бог. Отказаться от накладываемых человеческой сущностью оков оказывается так же легко, как сбросить старую, более не подходящую одежду. Константин отдает острову приказ, и остров склоняет пред ним голову. Сила его желания подчиняет себе рощи и озера, горы и долины. Тогда он наконец откликается на зов крови, рвется вперед ветром, тянется ближе лозами и реками. Вдоль алого следа ползут лианы. Из-под влажной травы пробиваются дикие цветы. Кузена Константин находит на полпути состоящим, как и он, из ручьев и листьев и потоков воздуха, и его переполняет облегчение. Они не могут коснуться, но тянущиеся с двух сторон побеги обвиваются и переплетаются, притягивая, связывая. Тогда лес исчезает в ослепительной вспышке, и Константина насквозь пронизывает волна энергии. На мгновение его захлестывают воспоминания. Первая его связь ощущалась как будто сквозь его тело протекла река, сверкающая и живительная, вымывающая смерть из его крови. Следующие — как половодье: поток становился обильнее и обильнее, и русло больше не могло его удержать. Теперь же его будто бросили в океан без конца и без края, и он купается в собственной силе, наслаждается чувством ее безбрежности. Весь остров простирается перед его мысленным взглядом как на ладони, и ему слышно сердцебиение каждого зверька, треск ветвей каждого дерева. И еще его колет боль. Знакомая острая боль, но сейчас она не лишает рассудка, почти незаметная на фоне тысячи других ощущений. Константин чувствует, как не испытывающие к земле надлежащего уважения люди, одним из которых он сам был когда-то, иглами вонзаются в кожу и пульсируют жжением, точно нарывы. Как будто в тело ему попало что-то инородное, вроде пули или клинка, и рана загноилась.  Старый бог уже давно не наказывал людей за страдания земли, но его больше нет. Теперь остров принадлежит Константину. И он готов обнажать когти и скалить зубы, — никто не посмеет посягнуть на его собственность. С этой мыслью приходит сожаление. Он, как всегда, ведет себя эгоистично, считая, что только его желания имеют значение. Обязанность хранить остров в безопасности перешла не только к нему. Ему не стоит об этом забывать. Кажется, о чем бы Константин не думал, мысли всегда ведут к нему. Сколько времени прошло с тех пор, как они говорили, как Константина опалял жар, исходивший от кожи кузена после схватки с хранителем? Когда он чертил руны и зажигал свечи для обряда, стояли сумерки, тонкая грань между днем и ночью во время равноденствия. Он может поклясться, что прошло не больше пары десятков минут, но полная луна уже давно тонет в морской глади. Целая ночь почти прошла, а он и не заметил.  На самом деле ему почти нравится это состояние. Возможность пронестись по острову штормом или землетрясением вскруживает голову, и к тому же Константин прекрасно помнит, как всем существом ненавидел свое слабое человеческое тело, когда оно держало его в заложниках во время болезни. И все же ему хочется назад. К чему ему свобода, если он не может обнять дорогого кузена и погладить его по волосам, не может полюбоваться правильными чертами лица и послушать мягкий успокаивающий голос? К чему ему весь мир, если рядом нет того, кому он хотел этот мир подарить? Поэтому Константин призывает деревья и кусты, траву и мох. Требует у рек, у ветра, у земли: дайте Константину его увидеть, дайте к нему прикоснуться. И те слушают своего бога. Он вызывает в памяти образ того, как выглядел раньше, в старой, человеческой жизни. Влажная после ночного дождя земля расступается, меняет форму подобно глине, медленно формируя его силуэт. Плоть покрывается кожей, тонкой как у листьев, бледной будто слоновая кость. По венам течет древесный сок, глаза наполняются глубиной лесных озер. На лице темными лозами распускается метка, а на голове вырастают колосья волос, шелковистые как трава, увенчанные короной из ветвей. Видимо, ему от нее теперь никогда не избавиться.  Почва выплевывает то, что осталось от его прошлой жизни — одежду, всю в лишайнике да усыпанных землей корнях. Константин благодарен за это, но искренне надеется, что где-нибудь неподалеку есть река. Он чертит границу между собой и окружающим миром, отделяет свои ощущения от гор и долин. Он больше не чувствует себя запертым в собственном теле; он чувствует себя рисунком на песке, который он в любой момент может окатить водой и перерисовать, придавая какую ему только заблагорассудится форму. Проходит немало времени, но все же ему удается сфокусировать взгляд на том, что находится непосредственно перед ним, ощутить землю под ногами и прикосновение воздуха к коже. И потом он стоит посреди все той же пещеры в сердце вулкана. Первым делом Константин оглядывается. Кузена нигде нет. Старого бога тоже — только неестественно много пустого пространства да дыра в земле зияет там, где были корни. Хранитель навел в святилище знатный беспорядок. То тут, то там валяются груды камней и обломки породы, на полу засохла кровь, потушенные свечи, церемониальный нож и прочие компоненты ритуала раскиданы по углам, явно отброшенные взрывом. Только убедившись, что того, ради кого он вернулся, здесь нет, Константин разрешает себе сделать пару нетвердых шагов и, хватаясь за голову, упасть на колени. Он зажмуривается и стискивает зубы, как будто это чем-то поможет. На него потоком обрушиваются образы, он видит все, слышит все. К этому сложно привыкнуть.  Наконец он, неловко пошатываясь, поднимается. Отрывает ладони от головы и, вытянув перед собой, с интересом их разглядывает. Стягивает перчатку с правой руки, сгибает-разгибает пальцы. Ладонь как ладонь, чувствуется и выглядит как прежде, разве что вены как будто светлее стали. Если его ранят, какого цвета будет кровь? В святилище стоит тишина. Константин оглядывается еще раз. Зовет кузена, но ему предсказуемо никто не отвечает. Попытки успокоить себя выходят слабыми и успеха не приносят. Константин-то за последнее время связь за связью устанавливал, и пусть то было лишь бледной тенью того, что произошло этой ночью, он хотя бы немного свыкся с ощущениями; наверное, Нику просто нужно больше времени. Но как бы логично ни звучало его предположение, волнение оно не усмиряет. Он обходит пещеру нервно, потом еще раз и еще. Святилище кажется уж очень пустым. Константин бы не хотел его забрасывать — хорошее место, подходящее, здесь даже сам воздух напитан силой. Нужно присвоить его себе, чтобы люди могли приходить сюда к нему и Доминику. Поставить тут алтарь, посадить что-то новое. Лучше не дерево, ему не нужны лишние напоминания о старом боге, а какие-нибудь цветы или красивый кустарник.  Константин понятия не имеет, что бы хотел видеть в месте поклонения себе. И уж тем более не знает, как бы все предпочел обустроить кузен. Ну вот, мысли опять привели Константина к нему, а он ведь отвлечься пытался. Сколько времени уже прошло? С ним точно все в порядке? Может, ему нужна помощь, а Константин тут прохлаждается. Но разве он может что-то сделать? Потом он выходит наружу — недалеко, просто чтобы узнать время и осмотреть поле боя. Близится рассвет. Полная луна еще слабо поблескивает, но звезды уже угасли. По краям бледно-голубое небо алеет, как будто ему нанесли бесконечно широкую рану. Несмотря на то, что от ночного дождя остались только лужи, а ветра и вовсе нет, погода стоит промозглая, и пусть холода Константин почему-то не чувствует, он все равно поеживается почти инстинктивно. Дорога к пещере выстлана трупами животных, кровью и следами от оружия — углублениями в местах взрывов бомб, радужными отметинами от магии света. А вот человеческих трупов не видно, да и живых людей тоже. Что и неудивительно — ночью атаки должны были прекратиться; наверное, они осознали поражение и ушли, забрав с собой раненых и мертвых товарищей. Пейзаж этот выглядит довольно уныло, и Константин вновь переводит взгляд на небо. Время тянется до ужаса медленно, как вдруг — Константин может поклясться — небо светлеет, воздух уже не кажется таким холодным, и сзади раздается звук медленных шагов. Обернувшись в то же мгновение, Константин усмехается. Пришел вместе с солнцем, ну конечно. Наверное, Ник от него заразился драматичностью. — Константин. — На лице кузена сияет усталая улыбка.  Константин бегло его оглядывает. Глаза у Доминика будто туманом затянуло, стоит он неуверенно, одной рукой за голову держится. Помощи, впрочем, не просит, да и сил выйти наружу у него хватило. Может, стойкости ему и не занимать, да только Константину до нее дела нет; как только кузен останавливается, он бросается вперед и стискивает его в объятиях. — Ты жив, — шепчет Константин. Голос перехватывает от волнения. Он зарывается носом Нику в плечо, жадно вдыхая его запах. Пахнет кузен не порохом, как обычно, а мокрым после дождя мхом, будто земля хочет сказать, что принадлежит он теперь ей. Константин прижимает его к себе еще крепче. — Тебя не было так долго.  — Прости, — так же тихо извиняется Доминик. Всегда извиняется, дурачок, а ведь в этом совсем нет его вины. Он обнимает Константина в ответ, и тот чувствует, что руки у кузена дрожат, что опирается он на Константина чуть ли не всем телом.  — Как ты себя чувствуешь? С тобой все в порядке? — Бывало и похуже, — отвечает Ник бодро, но после паузы добавляет: — Но я бы не отказался, если бы ты постоял так еще немного и, может, поговорил о чем-нибудь. Константин приподнимает бровь. Если бы с ним кто-то пытался завести разговор в первые минуты после пробуждения, он бы заткнул этому человеку рот, — когда ты и без того весь остров слышишь, лишних звуков тебе хочется меньше всего.  — Поговорил? О чем? — О чем угодно. Просто… Отвлеки меня, и я попробую сосредоточиться на твоем голосе. Константин бы никогда не смог ему отказать. Он говорит, что все хорошо, самое сложное позади, и кузен может отдыхать сколько ему угодно — они никуда не торопятся, время им больше не враг. Успокаивающие слова чередуются с извинениями за то, что Константин подверг его жизнь опасности, и благодарностью за оказанное доверие. Он слишком близко, и Константин дотрагивается до него снова и снова: гладит по волосам, взъерошенным как после долгого сна, задевает шею легко-легко, проводит по спине размеренными движениями. Это пьянит не хуже вина, и вскоре он и сам чувствует себя оторванным от всего мира; он никак не может насытиться этими прикосновениями, как будто многие дни умирал от голода и наконец добрался до еды, — впрочем, так все и было на самом деле, разве нет? Подготовка к обряду оказалась труднее, чем он предполагал. Управлять хранителями было непросто, а в одиночку путешествовать по дикой природе — непривычно, но в разы сложнее было заниматься всем этим несмотря на уверенность, что кузен считает его чудовищем. Его растерянный взгляд постоянно стоял перед глазами Константина, и страх подвести его колол больнее, чем боязнь сумасшествия или смерти. Фраза срывается с губ почти неосознанно: Константин скучал по нему. Скучал по тому, чтобы быть на его стороне, хоть против целого мира. — Всего ночь прошла, — впервые отвечает ему Доминик, и теплота в его голосе заставляет Константина улыбнуться.  — Еще чего! Хочешь сказать, пятиминутный разговор считается за полноценное воссоединение? Прошло целых полмесяца, а это долго. — Особенно когда ты думаешь, что тебя ненавидят. — Тебе уже лучше? — Да. — Точно? Ответа не следует, поэтому Константин прислушивается к дыханию кузена, — за все это время оно наконец выровнялось. Отодвигается немного, приподнимает его лицо за подбородок — глаза у него ясные и искрятся насмешкой. Да и стоит он увереннее. В итоге Константин вздыхает и отстраняется, и морозный весенний воздух резко чувствуется более холодным. Кузен протягивает: — Ты как-то жаловался, что я вечно беспричинно волнуюсь. — Потому что это чистая правда, ты прекрасно знаешь. И нечего мне об этом припоминать, моя-то тревога не беспричинна. Ты… — Голос у него сбивается, но он продолжает: — Я видел твою смерть, как по-твоему я должен быть спокойным после такого? — Я в порядке, Константин, — мягко отвечает ему Ник. — Точно. Кузен отворачивается и проходит к краю утеса, устремляя взгляд в сторону горизонта, и Константин следует за ним. Над их головами небо все еще глубоко-синее, как океан во время шторма, но горные вершины как будто обернуты оранжевым лисьим хвостом, а редкие перья облаков отливают янтарем. Он то и дело бросает взгляды на кузена, надеясь, что они не покажутся слишком пристальными. На нем не видно ни порезов, ни укушенных ран, ни следов от ожогов. Вместо этого в глаза бросаются ветви, окружающие его голову живым обручем, тут и там усеянные мелкими бледно-салатовыми почками. Разросшийся знак связи теперь не только покрывает часть лица, но и обвивает шею. Солнце высвечивает пряди черных волос, и на мгновение их кончики пылают рыжим, точно осенние листья. Его кожу золотят падающие лучи, а в теплых медовых глазах сияет рассвет, и отражение кажется ярче, чем солнце на небе.  Он выглядит так, как и полагается богу, — идеально, и воображение Константина тут же рисует его расслабленно раскинувшимся на ветвистом троне в увитом плющом и вьюнком святилище, с окружающими его островитянами, склонившимися на колено, пришедшими просить совета и помощи. Впрочем, Константин ужасно предвзят. Его спросить, так кузен всегда походил на святого, только что сошедшего с телемских икон, которые Константин разглядывал в книгах во время занятий Доминика по магии света.  — Красиво, — замечает кузен, все еще наблюдая за небом. — Красиво, — соглашается Константин. Какое-то время они молчат, но это не та тишина, которая преследовала Константина, пока он пробирался по лесам и долинам, подгоняемый одиночеством. Это тишина приятная, она излучает тепло и призывает полюбоваться рассветом нового мира. Что более важно, у Константина наконец есть тот, с кем можно ее разделить, и от осознания этого на его губах появляется улыбка. — Кстати, можешь начинать объяснять в любое время, — первым нарушает молчание Ник. — О чем ты? Кузен поворачивается к нему, скрещивает руки на груди, устремляя на него пытливый взгляд. — Что произошло, Константин? Почему мы живы? Мы теперь вправду бессмертны? Можно ли нас убить тем же обрядом, который провел ты? Что мы можем делать, что мы должны делать, есть ли у наших возможностей предел? — После этого потока вопросов он на секунду замолкает. — Заметь, это только первое, что приходит в голову. — Все, что я знал, я тебе уже рассказал. Я могу поразмышлять вслух, конечно, но это будут только предположения. — Константин пожимает плечами. — Магия это больше по твоей части. — Но идея это была не моя, — возражает кузен, — так что я с удовольствием выслушаю твои предположения. — Ладно. Но если тебе лучше, может, пойдем уже? Здесь нам в любом случае делать больше нечего. Ник кивает. По земле разбросаны тела мертвых левольгов, утыканных пулевыми ранениями и глубокими порезами. Солнечные лучи падают на них нитями и кажутся такими осязаемыми, что Константину почти хочется посмотреть, сможет ли он взять их за края и подвинуть аккуратно, сменить угол падения.  После того, как они с Домиником на скорую руку сооружают погребальный костер и укладывают на него левольгов, Константин ударяет ладонью о ладонь, как будто высекая искру, подносит руку к обломкам древесины и выпускает наружу ту часть своей силы, что горит едва сдерживаемой яростью. С кончиков его пальцев божественность срывается языками пламени. — Сойдет в качестве ответа на вопрос о наших возможностях? — Ответ неполный, но да, вполне. Поле сражения выглядело ужасно, и кузен, осмотрев его, заявил, что они не могут просто взять и уйти, оставив ряды трупов позади. Очевидным выходом казалось сжечь их, но это было невозможно, потому что развести огонь было нечем — все, что раньше принадлежало Константину и Нику, сейчас покоилось глубоко под землей. Видимо, теперь Константину придется убрать из лексикона слово «невозможно». — О чем еще ты спрашивал? — Допустим, мы бессмертны, — говорит он. Константин кивает. — Но старого же бога ты убил. Откуда ты знаешь, что не найдется человека, который решит повторить то, что сделал ты? — О, все просто, — отвечает Константин, довольно улыбаясь. Он уже обдумывал эту ситуацию. — В отличие от старого бога я не собираюсь доверять свою работу всяким верховным королям. Если такой человек найдется, я убью его сам. Так что можешь не волноваться! Я обещал бессмертие и я сдержу свое слово.  — Я так понимаю, слово о том, что мы будем великодушны, ты тоже собираешься сдержать? — В голосе Ника почему-то слышится тень усмешки, и Константин скрещивает руки на груди и кидает на него самый оскорбленный взгляд, на какой только способен. — Конечно. В конце концов, хранить остров в безопасности теперь наша обязанность. Я думаю, с ее выполнения нам и стоит начать. Мне не нравится, что нашей земле больно. Ник отрешенно кивает, явно в размышлении о чем-то своем. Отвернувшись от разведенного пламени, Константин подходит к нему — надо продолжать путь. В местах от ударов, взрывов и прочих углублениях в земле после дождя остались грязные лужи, и их приходится аккуратно обходить. Воздух наполняет запах огня и горелой плоти, вдвойне противный из-за жуткого яда левольгов. Константин заходится в приступе кашля, Ник бросает на него полный волнения взгляд и поднимает руку — за ее легким взмахом следует порыв ветра в противоположную им сторону. — Спасибо, — говорит Константин, с наслаждением вдыхая свежий воздух. В следующий раз, когда им на пути обратно попадаются валяющиеся тут и там мертвые животные, Константин заявляет, что раз их смерть — дело рук кузена, то пусть он от них и избавляется, после чего отходит в сторону и с интересом наблюдает за его попытками разобраться с новыми способностями. Блестящие искорки сыпятся с его ладоней и стекают по костяному панцирю йорглана, даже не думая загораться. Ник пробует снять перчатки, пробует подносить руки ближе и дальше, но ничего не выходит. Константина это не особо удивляет. Это в нем достаточно злости, чтобы хоть весь мир разрушить, а кузен-то… Кузен как-то в детстве случайно убил цветок княгини де Сарде, слишком обильно полив его водой, и потом еще целую неделю ходил мрачнее тучи, отказываясь ото всех игр. Константин отряхивает ближайший булыжник, садится, подперев голову рукой, и озирается по сторонам. Прямо рядом с ними течет река, ее поток невысоким водопадом падает с утеса и сверкает в лучах восходящего солнца. Ветра нет, поэтому журчит она тихо и спокойно. Впрочем, искупаться Константину больше не хочется — пусть одежда на нем и грязная, перспектива оказаться без нее в присутствии Ника кажется хуже. Со вздохом он вновь посматривает на кузена. — Еще вопросы будут? — спрашивает он. Доминик на мгновение отвлекается от усиленных попыток сжечь йорглана взглядом и поднимает голову. — Ты так и не ответил, почему мы выжили. — Мы и не выжили, мы вернулись к жизни. Это другое. — Так почему? В памяти всплывают отрицание смерти, кровавый след и свивающиеся лозы. Константин молчит, выискивая малейшие признаки реакции на лице кузена. Все-таки они выросли вместе, и ему чувства кузена видны так же четко и незамутненно, как дно кристально чистого озера. В Нике нет ни любопытства того, кто искренне не помнит, ни неуверенности того, кто не понимает. Он выглядит спокойно. Будто просто ждет подтверждения, что Константин помнит и понимает тоже. Они обмениваются взглядами, и Константин медленно кивает. — Ты знаешь ответ, — просто говорит он. — Потому что мы были связаны. — Верно. Панцирь йорглана наконец-то загорается, и Доминик все так же небрежно призывает ветер, относящий дым куда-то вдаль. Но уходить он не спешит. Еще долго стоит, будто пытаясь высмотреть что-то в костре. В ожидании того, как кузен придет к какому-то мысленному выводу и решит возвращаться на дорогу, Константин встает, потягивается, разминая затекшие мышцы, и подходит к текущей рядом реке. Склоняется над кромкой воды, разглядывая свое отражение. Выглядит оно странно. Константин надеялся, что шрамы, оставленные черной кровью, и будто гниющая изнутри кожа останутся где-то позади. В старой жизни. Так и оказалось, только теперь вместо этого лицо у него сплошь покрыто изумрудным узором. Как будто в кожу ему вплели лианы. Как прожилки у листьев. Константин очерчивает метку легким прикосновением пальцев. Нет, это не знак прошлой болезни. Даже близко не похоже. Это знак связи. Их связи. И его Константин будет носить с гордостью. А до странности ему дела нет — с чего бы ему выглядеть как человек, когда на самом деле он бог? — Как думаешь, многих убил взрыв? — вырывает его из размышлений Ник. — Не имею ни малейшего понятия, — рассеянно отвечает он. Поднимает камушек, лежащий у берега, и кидает его в воду. Отражение дрожит, и по реке пробегает рябь. — А что, это важно? — Я следил за ними. То есть, не за всеми, конечно. Только за моими… Моими друзьями. Знаешь, они приходили в святилище ночью. — Правда? Я и не заметил. — Он помнит, как ощущение силы застилало глаза. До сих пор, пусть ему и виден весь остров, сосредоточиться на деталях сложно, и остается лишь надеяться, что со временем он привыкнет к этому. — Должен сказать, если они так пытались остановить обряд, то это было слегка поздновато. — Да нет, они просто хотели забрать мое тело. Поднявшись, Константин оборачивается к нему. Кузен стоит перед костром, протягивая руки вперед, как будто в попытке согреться. Слишком близко к пламени. У него деланно-равнодушное выражение лица, и на мгновение Константину кажется, что он хочет обжечься, намеренно причинить себе боль. Но языки огня только извиваются вокруг его пальцев рыжими лентами, не причиняя ни малейшего вреда. Константин вздыхает и мысленно отмечает это как очередную странность магии. Нужно будет попросить Ника составить список. — Забрать твое… Подожди, что? Даже я не догадывался, что нам придется умереть. Откуда они знали об этом? — Так они и не знали. Но они слышали взрыв, животных больше не было, а я не возвращался. Сиора сказала, мол, это означает твою победу, а твоя победа означает мою смерть. — Наша победа, — поправляет его Константин. — И я не понимаю, как это связано. Хочешь сказать, твои друзья думали, будто это я тебя убил? Прости уж, Ник, но это звучит совсем абсурдно. — Понимаешь, просто все были уверены, что я скорее умру, чем... — Он замолкает, резко сжимая губы в тонкую линию. Руки от огня отдергивает. Продолжает неровным голосом: — В любом случае, я должен с ними поговорить. Ты же тоже видишь их, да? Не так уж и далеко. Мы отстаем на несколько часов, но они устали, им придется остановиться отдохнуть. Константин подходит ближе. Приятное тепло, источаемое костром, теперь достигает и его. Он неверяще вглядывается в черты лица кузена, пытаясь отыскать признаки насмешки или иронии, но тот лишь отводит взгляд.  — Ты хочешь поговорить, — повторяет он медленно. — Ты думаешь, тебя поймут. — Они заслуживают объяснения, — упрямо говорит Доминик. — Кузен, дорогой, кто тут заслуживает объяснения, так это ты. Как ты хотел остановить меня, так они будут пытаться остановить нас. Сколько слов ты успеешь сказать, прежде чем на тебя накинутся с оружием? Пять? Десять? — Пусть накидываются, я же бессмертен. Мне все равно. — Мне не все равно, — раздраженно бросает Константин. — Ты меня всю жизнь защищал, а теперь ожидаешь, что я буду просто стоять в сторонке и смотреть, как тебя пытаются убить? Так ты себе представляешь вашу встречу? Воцарившуюся на мгновение тишину нарушают лишь треск костра да мерное журчание реки. Ник смотрит на него с вызовом — глаза сверкают, руки на груди скрещены. Константин подступает еще ближе, его обжигает жар, и после заминки, борясь с желанием прикоснуться к лицу кузена и пальцами провести по коже, он опускает руки ему на плечи и несильно сжимает, будто пытаясь его встряхнуть. — Ты ничего не понимаешь, да? — спрашивает он так мягко, как если бы Доминик был диким животным, которое Константин боялся спугнуть. — Ты бог, мой дорогой кузен. Перед тобой должны падать на колени, тебе должны молиться, оставлять дары и подношения в попытке задобрить, а потом горячо благодарить уже за мгновение твоего внимания. И поверь мне, тот, кто откажется относиться к тебе с должным почтением, навлечет на себя мой гнев. Тот, кто осмелится поднять на тебя руку, в считанные секунды будет мертв. — Не сейчас, — говорит Ник так тихо, что его голос кажется эхом шелеста воды. — Позже. Я объясню им, когда они будут готовы к разговору.  Вместо ответа Константин отступает от него и глубоко вдыхает и выдыхает, сжимая зубы. Земля отвечает на его зов, массивные корни охотно вырываются наружу и обвивают его половину каменных врат. Рядом кузен делает то же самое. Благодаря их усилиям двери встают на место, и корни двух сторон сплетаются друг с другом, закрывая вход к ведущей в святилище дороге. Константин отходит назад и с удовлетворением осматривает проделанную работу. Они вышли, а незваные гости больше не войдут. Никаких посетителей им пока не нужно. Кузен, всю дорогу погруженный глубоко в мысли, разглядывает ворота все с той же задумчивостью. Потом он оборачивается к Константину и заявляет: — Последний вопрос. — Он замолкает на мгновение, после чего поправляется: — На этот раз, я имею в виду. — Я весь внимание. — Когда мы пытались добраться к святилищу, я размышлял, что из себя представляет твой обряд. Что может быть достаточно разрушительным, чтобы убить бога? Думал: либо массовое жертвоприношение, либо стихийное бедствие. При чем тут связь? Она же вообще с убийством не ассоциируется. Ник смотрит на него так пристально, что Константин вздрагивает. Он надеялся, что этот вопрос кузен не задаст. Ему ничего не остается, кроме как ответить правдой, пусть и неполной: — О, я так долго ломал над этим голову, ты бы только знал. — Он изо всех сил старается, чтобы его голос звучал непринужденно. — Нужно было сделать так, чтобы сила, принадлежащая одному существу, перешла к двум. Сначала я искал способ ее разделить. Пробовал спрашивать местных окольными вопросами, но, как ты понимаешь, на что-то подобное никто раньше не осмеливался, так что примеров у меня не было. Ник прищуривается: — И как же тебе пришло в голову нас связать? — Я решил, что раз поделить силу нельзя, надо объединить тех, кто получает ее, в единое целое. — Хм.  Взгляд у Ника острый и пронзительный, как клинок. Константин думает: сейчас кузен им его проткнет. Разгадает остальную часть правды. Что Константина приводит в ужас неизбежность того, что рано или поздно Доминик его бросит, заведет собственную жизнь, отдалится так, что ему никогда будет не достать. Что если бы он мог, он бы разорвал кузену кожу, забрался в его грудную клетку и жил с ним в одном теле, так близко, как это только возможно. Что Константин его… Он прикрывает глаза. А когда открывает, вдруг с удивлением замечает, что вокруг ветвей у Ника на голове обвивается цветок. Он присматривается повнимательней: цветов на самом деле несколько. У всех по  пять широких клиновидных лепестков, серединка желтая, а на стебле мягкие листья. Константин никогда не интересовался растениями, но это узнает. Глубоко в нем давно забытым воспоминанием просыпается знание, как будто сам остров решил рассказать обо всем, что растет и обитает на его земле. — По-моему, у тебя тут, — он указывает взмахом, радуясь возможности сменить тему, — что-то растет. Отвлеченный от размышлений, Доминик вздрагивает, поднимает ладонь и запускает в волосы привычным жестом. Когда рука его натыкается на ветви, он удивленно ойкает и трясет головой, будто пытаясь их сбросить. Выглядит это забавно, и Константин тихо смеется. — Между прочим, это ужасно неудобно, — фыркает кузен, наконец находя цветы и легко их ощупывая. — Не знаю, как у тебя вышло привыкнуть. И вообще, как мне теперь что-то на голове носить? — Понятия не имею. Но вон, цветы же носишь. Потеплеет, еще и листья отрастишь. Ник кивает с таким серьезным выражением лица, будто государственные дела обсуждает: — Ага, всегда мечтал, чтобы меня можно было спутать с деревом. Константин шутливо толкает его в плечо. — Не жалуйся, это довольно низкая цена за бессмертие и безграничную силу. — Во-первых, я заплатил за них своей человеческой жизнью. Во-вторых, согласись, в шляпах я выглядел прекрасно. — Ты и без них выглядишь прекрасно, дурачок, — усмехается он. К лицу резко приливает жар, и до того, как кузен успеет отреагировать на его слова, он неловко переводит тему: — Тебе же не видно, что это за цветок, да? Это ладанник. Ему нравится огонь, он часто растет на местах пожаров.  — Тогда я не удивлен, что он решил жить на мне, — хмыкает Доминик. Медленно проводит пальцами по лепесткам, по листьям.  — Тебе идет белый. Кузен покачивает головой: — Не знаю насчет этого. — Если не нравится, можешь вырвать. Ник хмурится в глубокой задумчивости, касается цветов в последний раз и отводит руку. — Не хочу, — заявляет он, отворачиваясь и возобновляя шаг. Константин пожимает плечами и следует за ним. — Пусть растет.