Sin

      …Как горячо…       Он подумал, что, возможно, именно так и ощущается смерть. Инферно, огненная мука, безжалостное объятие пламени. Проведя вечность в ледяной пустоши, лишённой даже капли тепла, Чу Ваньнин теперь приветствовал жар, желая ярко вспыхнуть напоследок.       Он не должен выбраться из этого дома живым.       Но как раз в тот момент, когда он собирался полностью сдаться, хватка на его руках внезапно ослабла, и Мо Жань отступил назад; его лицо было смертельно бледным на фоне окровавленных стен.       Глаза молодого человека светились в темноте, и хотя Чу Ваньнин всё ещё помнил золотисто-коричневый цвет его радужек, теперь тот был поглощён лихорадочно-багровым цветом, цветом голода и ненависти.       Старое здание окутало леденящей душу тишиной. Когда Мо Жань снова заговорил, его голос разрезал её как скальпель, словно проделав дыру в самой ткани времени. Две жизни, извиваясь и переплетаясь, слились в единое целое, и бесконечная разлука, наконец, подошла к концу.       — Лаоши, почему ты оставил меня?       Одного вопроса оказалось достаточно, чтобы у Чу Ваньнина закружилась голова. Хотя он стоял, земля под его ногами будто начала двигаться, и он не мог это остановить; у него не было никаких ответов, только извинения, бесполезные и жалкие.       — Лаоши, я искал тебя.       — Я был везде, и в самых тёмных уголках этого города я видел вещи, которые никогда не смогу забыть.       — Я пытался контролировать себя, но потом я… я больше не мог. Я не мог сдерживаться.       — Лаоши.       — Лаоши…       — Лаоши!!!       Дом содрогнулся, испугавшись крика. Чу Ваньнин поднял голову, оторвав взгляд от пола, и взглянул на молодого человека перед собой. Впервые он смотрел на Мо Жаня, не сравнивая его с мальчиком, жившим десятилетия назад. Того весёлого, милого ребёнка давно не было, и он…       Он не имел права чувствовать разочарование. В конце концов, не он ли забрал жизнь Мо Жаня? Разве не Чу Ваньнин превратил его в это?       И, справедливости ради, разве они не были одного вида? Разве они оба не были монстрами?       Он больше не боялся. Когда его рука коснулась лица Мо Жаня, глаза юноши на мгновение вспыхнули, но затем, спустя несколько секунд, огонь внутри них угас, оставив лишь пару мягко мерцающих искорок.       — Лаоши, я… — голос Мо Жаня стал другим, как будто весь его гнев улетучился. Хотя Чу Ваньнин знал, как легко можно разжечь пламя, этот мирный момент был слишком драгоценным, чтобы тратить впустую, и он отчаянно наслаждался им.       Пришло время сказать правду.       — Всё в порядке, Мо Жань, — в глазах юноши стояли слёзы, и Чу Ваньнин осторожно вытер их, но за ними последовали новые. — Не плачь, твой лаоши здесь. Я был таким дураком, таким трусом. Я думал, ты возненавидишь меня за то, что я сделал, я не мог смотреть тебе в глаза тогда, и я едва могу смотреть сейчас, но...       — Лаоши, я скучал по тебе. Я скучал по тебе. Каждый день я ждал твоего возвращения; я не знаю, сколько времени прошло, лаоши…       — Теперь я здесь, я здесь.       Здесь, в твоей власти и в твоём распоряжении. Моя жизнь принадлежит тебе. Моя свобода принадлежит тебе. Если ты захочешь, чтобы я остался, я останусь здесь навсегда. И если однажды тебе надоест твой старый лаоши, решишь ли ты убить меня или вышвырнуть вон, я подчинюсь.       Я ничего не могу дать тебе, кроме самого себя. Этого недостаточно, конечно, но мне больше нечего предложить.       Мне жаль.       Я так виноват.       Слова застряли у него в горле, потому что произнести их было равносильно вскрытию грудной клетки, вырыванию собственного сердца и бросанию его к ногам Мо Жаня. Он не боялся оскорблений или уничтожения; его сердце не имело никакой ценности. Чего Чу Ваньнин боялся, так это принятия. Даже сейчас, когда он держал любимого человека в своих объятиях, в его глазах хуже смерти было только прощение грехов.       Он пришёл сюда умереть, а не получить прощение.       Эта вспышка тепла, в отличие от первоначального пламени, не обжигала, а растапливала лёд вокруг его души.       Они оба стояли так очень долго, молча и неподвижно. И снова Мо Жань заговорил первым.       — Ты презираешь меня, лаоши? Голод был слишком силён, он сводил меня с ума, гудел в ушах день за днём, побуждая взять то, что и принадлежит мне, и я так и сделал. — Чу Ваньнин не знал, когда молодой человек перестал плакать, но ощущение его рук, обнимающих за талию, внезапно стало удушающим, и он больше не мог отстраниться. — Оказывается, убить человека так легко. Они боролись и умоляли, но мне было всё равно. Я ничего не чувствовал. Ни радости, ни удовлетворения, ничего. Однако на какое-то время с этой ненасытной жаждой стало легче справляться.       Если бы Мо Жань сжал его ещё крепче, он бы сломал ему позвоночник. Даже не глядя на него, Чу Ваньнин знал, что короткая передышка закончилась, и теперь они разыгрывали финальную сцену спектакля.       Некуда бежать.       — Ты превратил меня в это, а потом оставил одного. Что я должен был делать? Я не мог найти тебя. Ты был мне нужен. Ты был мне нужен!!       Прижатый к груди Мо Жаня, ограниченный в движениях, он чувствовал тяжёлый металлический ключ во внутреннем кармане своего пальто.       Негде спрятаться.       — Посмотри, во что я превратился. Ты гордишься мной, лаоши? Я хороший ученик? Я хорошо усвоил твои уроки? Посмотри на меня!       Внезапно его резко дёрнули за подбородок вверх, заставив их взгляды встретиться. Так близко. Даже интимно.       Так вот как всё закончится.       Наконец-то.       Глаза Чу Ваньнина широко распахнулись, и во рту появился металлический привкус, когда Мо Жань впился в него поцелуем, с дикой страстью, жестокой и порочной. Кровь текла по его подбородку, и была ли это его кровь или кровь Мо Жаня, он не мог сказать.       Поцелуй смерти.       Поцелуй жизни.       Последней мыслью Чу Ваньнина перед тем, как онемело сознание, было       …как горячо...