Sin

      Прости меня.       Я не уберёг тебя. Я бросил тебя. Я предал тебя. Я не научил тебя, как продолжать жить, когда ты уже мёртв, и тебе пришлось учиться самому.       Прости, Мо Жань.       Когда чернила закончатся, когда мне будет больше нечего сказать, я выйду из этой комнаты, из этого здания, и воссоединюсь с тобой. Прошло так много времени. Интересно, как ты сейчас выглядишь, как звучит твой голос? Ты всё ещё можешь смеяться так, как раньше, или это просто ещё одна вещь, которую я отнял у тебя?       Я был напуган. Тогда я был очень напуган, Мо Жань.       Я оставляю всё тебе. Мои вещи и мои воспоминания ничего не стоят, но я надеюсь, они смогут дать тебе некоторое чувство завершения. Я хочу, чтобы ты знал, что я никогда не собирался обращать тебя. Я любил тебя.       Я люблю тебя.       Не знаю, будет ли у меня возможность признаться лично. Я принял решение не сопротивляться, так что если ты решишь убить меня сразу, это займёт всего мгновение, и я, возможно, не успею издать и звука.       Жизнь за жизнь, это справедливо, и моя жизнь в твоих руках, Мо Жань.       Всё, что у меня когда-либо было, принадлежит тебе.       Я не знаю, чем это кончится, но если ты это читаешь, если ты нашёл ключ в моём кармане и пришёл сюда, то меня, наверное, уже нет.       Всё в порядке.       Единственные мгновения, когда я чувствовал себя живым, были, когда я видел твою улыбку.       Мне жаль, что я такой бесполезный лаоши.       Что бы ни случилось, это не твоя вина.       Это никогда и не было твоей виной.       Если мы встретимся в следующей жизни, я обещаю сделать всё лучше. Я больше никогда тебя не подведу. Сейчас, однако, пришло время сказать       прощай.       Он ходил по дому кругами, и каждый следующий был меньше предыдущего. Он делал это часами, ожидая бог знает чего — знака? чуда? Глупо было хранить в сердце каплю надежды, но Чу Ваньнин, несмотря на логику и разум, хотел верить.       Верить, что любовь сможет жить.       Наконец, около полуночи, он подошёл к старому внушительному зданию, в котором прожил почти двести лет. Дом уставился на него в ответ, словно обвиняя бывшего владельца в том, что тот так долго пренебрегал своими обязанностями. Окна были темны, чёрные дыры осуждения на осыпающемся фасаде; при ближайшем рассмотрении дом оказался в довольно плачевном состоянии.       Если бы Чу Ваньнин не чувствовал чьего-то присутствия внутри, смутного следа человека или призрака, который в самом деле обитал здесь, можно было бы легко подумать, что это место было полностью и совершенно заброшено.       Шаг за шагом Чу Ваньнин поднимался по лестнице. Сначала он хотел постучать, но дверь со слабым скрипом отворилась, и сквозь щель просочился поток тьмы. В воздухе запахло смертью, и он подумал, что это вполне уместно.       Как только он вошёл, дверь за ним тут же захлопнулась, оставляя один на один с его страхами, сожалениями и воспоминаниями о прошлом.       Чу Ваньнин прошёлся по комнатам на первом этаже, и каждая из них открывала ему разные воспоминания. Однако между всеми ними был общий знаменатель, светящаяся в тумане нить.       — Лаоши! Ты обещал сегодня научить меня играть на пианино! — голос мальчика разнёсся по гостиной, наполнив её яркими красками радости. — Лаоши, ты ведь не забыл, нет? Ты обещал!       Старое пианино годами собирало пыль, но Мо Жань внезапно проявил интерес к обучению игре на этом инструменте, а Чу Ваньнин неосторожно согласился, и теперь его привлекли к ответственности.       — Хорошо, хорошо, я помню. Обещание есть обещание.       Он быстро учился. Меньше, чем через год он уже мог играть самые разные мелодии, и Чу Ваньнин не мог не думать, что у этого мальчика впереди светлое будущее.       Но то светлое будущее у него украли, как и многое другое. Мо Жань стал узником в доме без солнечного света, без смеха и без жизни, и все те мелодии, которые он играл, все те весёлые мелодии, теперь были просто пережитком прошлого.       Это место было мавзолеем, склепом, гробницей. Холодное и лишённое всех чувств, всех эмоций, как и подобает их виду.       Когда всё человеческое будет уничтожено, единственное, что останется, — это голод.       На стенах дома были пятна крови. Даже с закрытыми глазами Чу Ваньнин всё ещё мог её видеть. Ночь, когда он сошёл с ума.       Последнее, что он помнил, было лицо Мо Жаня. Он, казалось, беспокоился о нём, спрашивал что-то, но Чу Ваньнин не мог ясно слышать. Все его чувства были в беспорядке, смещая свой фокус. Звук чьего-то сердцебиения наполнял его уши, он стучал в сознании как боевой барабан, пробуждая инстинкты. Чу Ваньнин не знал, почему он больше не мог сдерживаться, почему эта потребность стала такой непреодолимой. Во рту расцвело ощущение влажного, насыщающего тепла, и это было похоже на рай.       Он отключился.       Пол был в крови, как и его одежда. Прислонившись спиной к стене, Чу Ваньнин размазал её пальцами. Он дрожал, всё его тело сотрясалось и жаждало большего.       У него болела голова.       Он пытался думать, но это было похоже на царапанье непроницаемого стеклянного ящика. Разум отказывался сотрудничать; Чу Ваньнин знал, что он, должно быть, причинил кому-то боль.       Кому-то…       Нет.       Его блуждающий взгляд наткнулся на что-то, некоторое время изучал, а затем Чу Ваньнин, наконец, дёрнулся на онемевших ногах вперёд, в дальний угол коридора, пока его колени не подогнулись, и он не рухнул в лужу крови.       — Нет. Нет, нет, нет, нет, нет!!! Нет, пожалуйста, нет... Нет, нет, нет, нет! — он закричал в отчаянии, обнимая тело Мо Жаня, которое уже становилось холодным и твёрдым. Он выл и цеплялся за него, хотя рациональная часть его понимала, что уже слишком поздно.       Слишком поздно.       Взгляд Чу Ваньнина переместился вверх, он провёл пальцами по линиям на стене, следуя за ними к тому же месту в углу. Человек, стоящий там, выглядел лет на двадцать с небольшим, хотя на самом деле ему было больше ста. Черты его лица были острыми, а тёмные глаза поистине завораживали — два бездонных озера, в которых можно охотно утонуть.       Они застыли друг напротив друга, ни один из них не двигался. Когда молодой человек наконец заговорил, его голос звучал торжественно мрачно; трудно было различить хоть какую-то ненависть среди вечной скорби.       — Лаоши, ты вернулся.       В одно мгновение, прежде чем Чу Ваньнин успел хоть как-то среагировать, обе его руки были прижаты к стене, и эти бездонные глаза уставились ему прямо в душу. Вблизи они казались ещё более гипнотическими.       — Я ждал тебя, лаоши. Я ждал так долго.