Умен, храбр, совершенно бессовестен и жаждет власти

Когда-то давно, в детстве Андрея, Ждановы обычно каждое лето отдыхали на подмосковной даче. Там, путаясь с парнями и девчонками из соседней к дачному поселку деревни, он выкурил свою первую сигарету, через год – впервые поцеловался взасос, а еще через два даже побывал пару раз мужчиной с какой-то длинноногой и загорелой селянкой, имени которой он не запомнил. Там отец приучал его к физическому труду, заставляя рубить дрова на зиму тяжелым, с отполированной ручкой топором. Если бы не это обстоятельство, выражение «обухом по голове» было бы Жданову совершенно незнакомым. Хотя даже если бы он в совершенстве владел этим инструментом и вообще всю жизнь посвятил столярному делу, он мог бы так никогда и не узнать, как это на самом деле бывает. Для этого обязательно нужна была в его жизни Екатерина Валерьевна Пушкарева. Мир вокруг был просто погашен, словно кто-то нажал на тугую кнопку с короткой надписью «выкл» и погрузил всё во мрак и безмолвие. Потом звуки и изображение стали возвращаться, а Жданов смог пошевелиться. Взгляд Андрея упал на собственные руки, сжимавшие гладкий руль. Ощущения, возникавшие в пальцах, на поверхности кожи, будто волны в штиль, едва-едва докатывались до мозга. Ноги, словно они затекли, начало мелко покалывать в ступнях и под коленками. Сначала резко стало жарко и бросило в пот, а потом словно обдуло ледяным порывом ветра, и пот тут же превратился в иней, который Андрей физически почувствовал каждой порой. Он один раз глубоко вздохнул, пытаясь взять власть над собственным телом. Но от накатившей ревности, от сознания неизбежности у Жданова неприятно сводило зубы. - Мо… - голос предал его и пустил, откуда не возьмись, противного писклявого петуха, так что Жданову пришлось ретушировать его внезапным кашлем. – Можно сразу у тебя уточнить, что ты подразумеваешь под словом «переспали», Катя? И он посмел взглянуть на нее. Девушка сидела вся в слезах, так что Андрей даже удивился, когда она успела так заплакаться. Испуга в ее глазах не было, а была жалость – такая тихая женская жалость, испытываемая к бедному несчастному мужчине. Жалость к нему… - Катя? – снова произнес он. - Нет, нет, нет, - замотала она головой. – Не надо, Андрюш, пожалуйста, ну не надо. - Кать, ты мне только скажи, было… всё? – не отступал он. Она вдруг бросилась к нему, с руками и губами. Гладила по волосам, влажно целовала в щеки, упрашивала и умоляла прекратить расспросы, еще что-то говорила, всё в прошедшем времени. Жданов случайно понял, что он пытается снять с себя ее руки, при этом улыбается какой-то слабой, извиняющейся, вот именно, что жалкой улыбочкой, и без остановки твердит «Нет, скажи, Катя, скажи». Она так же резко, как начала, отпрянула от него в один момент и села неподвижно, твердо сжав губы. - Госссподи-и-иии, Катя-аа, ха-ха-ха, - глядя на Пушкареву, невесело рассмеялся Андрей, ладонью стирая с глаз пелену. – Катюш, тыыы-ы извини меня ради бога, ладно? Просто… я… я-аа… да что угодно мог о тебе подозревать, но никогда не думал, что самое страшное окажется правдой. Он снова быстро посмотрел на нее и замолк. Девушка следила за ним глазами, настороженно ожидая болезненного приступа. Он уперся подбородком в скрещенные на руле руки и принялся следить за маячившим на обочине Малиновским, оживленно беседующим с кем-то по мобильнику. Жданова одолели противоречивые мысли, а это зрелище не мешало ему. Андрей клялся сам себе, что не станет ни в чем упрекать Пушкареву. Он верил в силу собственной любви, в более чем среднюю величину своего сердца, в свою непредвзятость по отношению к любимой женщине. Он всей душой не хотел быть банальным мужиком, вслух говорящим о вечном чувстве, а на деле погрязшим в спасительной философии двойных стандартов. Сколько раз он себе позволял предавать Катю, иногда не то, что не прислушиваясь, но попросту не слыша голос совести? Как сам он мог требовать от нее безоговорочной преданности? Да ведь сам-то он менял женщин, как постельное белье - каждую неделю! Нууу, во-первых, последнее утверждение – достаточно смелое. Этих женщин у Андрея было не больше, чем у среднестатистического, с достатком, а главное, здорового московского холостяка, просто он никогда не задавался целью скрывать подобные отношения. Во-вторых, ни одну из них он никогда не воспринимал серьезно, в общем-то как человека. Конечно, язык не поворачивался назвать их орудием страсти. Но… язык не поворачивался назвать, а между тем, именно таким орудием они все и были, не поднимая уровень интереса и возбуждения Андрея выше дорогого кожаного ремня от «Армани». Если и бывали в его жизни увлечения, сердце они затрагивали только в том случае, когда уж очень сильно он по ночам перерабатывал. А в-третьих, Жданов чем угодно мог за себя ручаться, что никогда больше не позволит себе взгляда мимо Кати и плотского увлечения на стороне. «Борщев…», - мрачно представил себе виденного когда-то ресторатора Жданов. – «Нет смысла спрашивать, почему Борщев. Кто бы там ни был, лучше бы я себя не чувствовал. И что бы они там не делали, пусть даже целовались, это уже ничего не изменит… Боже, какой невыносимо длинный день!» Он снова посмотрел на Катю, которая, все еще прижимая руки ко рту, следила за каждым его движением. Андрей натужно улыбнулся ей, чувствуя, как заныла скула. Он должен был показать ей, что всё в порядке. Он в порядке. Она в порядке. У них всё в порядке. А о заусеницах и занозах они поговорят позже, когда у Жданова будет на это свободное время и мозговые извилины. Сейчас он больше не желал это обсуждать. - Объясни мне, - снова прокашлявшись, попросил он. – Васильев жив? Его мнимая смерть была подстроена? - Да, - кивнула Катя, немного с облегчением оттого, что он говорит на отвлеченные темы. - Но зачем? – удивился Андрей, приоткрывая окно. - О, это страшный человек, отвратительный. Он говорил, что хочет эффекта неожиданности, 22 июня, как он это называл, - пояснила Пушкарева. – Он хотел обвинить тебя в убийстве, чтобы иметь и на тебя… влияние. Ты захотел бороться и действовать, он в ответ решил тебя припугнуть. Он думал, что ты пустишься в бега. Время будет потеряно, и сделка совершится принудительно в ускоренном режиме. Ничего уже нельзя было бы сделать. Вот и всё… - Да, вот и всё… Хех! Тоже мне, фюрерик, - раздраженно фыркнул Жданов и громко крикнул через полуопущенное стекло: - Рома, садись в машину, мы спешим. Пока Роман устраивался на заднем сиденье и с интересом оглядывал непутевых влюбленных, Андрей сказал: - Маршрут не меняется. Едем в «Крокус». - Ты всё еще хочешь посмотреть на труп? – спросил Малиновский. - Посмотреть и… побеседовать, если, конечно, гвозди еще не вбили и осиновый кол…